Чтение онлайн

— Так и зовут его?

— Ну… да, все так его зовут. Уж сколько лет.

— Ага, чудненько, — кивнул Витя и развернулся к двери.

— Спасибо большое. — Даня пошел за ним.

— А так это… Кола?!

— А. — Даня приподнял пуховик и потянулся в карман джинсов. — Картой можно?

Оставив продавщицу в скромном плюсе, они поперлись по заснеженной улице под названием Прямо-до-конца-и-там-поворот.

Подъезд к участку с трехэтажным домом был расчищен и хорошо освещен. Витой забор по периметру, сам дом — из темного кирпича, неуместно пристойная для Хунково черепица. Пара окон на первом этаже горели ярким желтым.

— Бандюган тут какой-то, что ли? — оглядывал дом Витя. — Авторитет, что ли, местный?

— Черт его знает. Что там, калитка?

Калитка без порога оказалась незаперта. Толкнув ее, Даня зашел на участок, Витя — за ним. Крыльцо, пандус, перила — поднявшись по ступенькам, Даня дважды нажал на кнопку звонка — та заела на морозе.

Через минуту массивную дверь открыл слегка покачивающийся мужик и молча спросил:

— Хули надо?

— Вы Никитыч?

— А че?

— Нас отправили к Никитычу, сказали, что вы можете знать одну женщину. Она жила тут много лет назад.

— Тут?.. Ф-ф, ща. Никитыч! — крикнул мужик в глубь дома. — Тут к тебе пацаны какие-то. О матери твоей спрашивают.

С еле слышным электрическим гудением в инвалидном кресле к двери подъехал Никитыч, поздоровался и тоже вопросительно посмотрел. Даня показал ему фото.

— Нам сказали, что вы можете ее знать.

Никитыч долго смотрел на телефон.

— Это так? — не выдержал Витя. — Вы знаете ее?

Никитыч оторвал взгляд от экрана и ошарашенно, будто его башку выдернули из таза с ледяной водой, посмотрел на подростков.

— А кто вы? — спросил он.

Лодочку Лариного спокойствия иногда мотало меж пастями чудовищ, иногда тянуло на дно, но от водоворотов и прожорливых бурь ее оттягивала или сама Лара, или Юля. Она как-то Ларе сказала: «Да, за это приходится по-разному платить. Увидишь еще. Это не для всех». Но Лара знала: не для всех-то не для всех, а для нее точно. Точно для нее. Нет, не проституткой быть, конечно, а быть с деньгами. Состояться. Построить жизнь.

Они с Юлей стали еще ближе. Часто сидели вечерами в кухне. Юля улыбалась куда-то вниз, в пол, доставала из холодильника вино и наливала по кружечке, хоть Лара никогда не допивала. Сколько бы ей ни наливали — никогда не допивала до конца.

Как-то Сава пришел за вещами. Лары не было, только Юля пряталась по углам квартиры, Сава ее поймал и спросил: «И ты тоже?» — и она кивнула, не смея поднять губы выше отметки грустной улыбки и предложить все обсудить. Сава унес бинты, костыли, свалил в сумку шмот и учебники и тоже унес.

Он снял комнату в другой, далекой, совсем далекой и чужой квартире по объявлению. В комплекте шел владелец, живший в соседней комнате. Молчаливый мужик слегка за тридцатник, с округлыми бицепсами и в обтягивающей майке, был вполне себе ничего, только вот водил к себе разных девах. Под скулами, у переносицы и в животе постоянно ныло.

В этой совсем далекой и чужой квартире он и начал не-жить, первые пару месяцев никуда не выходил, кроме работы, даже после смен не оставался с коллегами на пиво и телевизионные матчи. Он тоже, как и сосед, полюбил молчать. Наступило лето, навстречу галопом неслись экзамены в пед, понестись бы тоже — куда-то вперед.

Лара все чаще встречалась с Буриди, отрабатывала квартиру. Когда она смотрела в конец этой кривой тропинки, ее сковывал ужас. У кредита, который ей дал Буриди, не были установлены регулярность и срок выплат, не было указано, до гробовой ли доски гасить или можно остановиться чуть раньше. Но добыча оправдывала средства. Зато теперь и на эти, и на прочие смены можно было ездить не оглядываясь, не скрываясь и не придумывая работу в автомастерской.

Сава теперь тоже мог не скрываться. Сосед ни о чем не спросил, увидев костыли, и Сава был спокоен. Он запирал комнату изнутри и обматывался бинтами, передвигаясь от кровати к письменному столу на костылях, представляя, что ноги оканчиваются раньше положенного. Приходил в экстаз и наливался горячим возбуждением, с вечным стояком и читая, и смотря телик, и штудируя учебники по обществоведению, педагогике и русскому, и просто выползая покурить на балкон.

Лара теперь обслуживала больше других клиентов, чем в последние месяцы: Буриди деньги не давал, а жить и делать ремонт на что-то нужно. А дома она была с Юлей, хотя с ней приходилось все больше молчать, потому что той приходилось все больше пить, чтобы как-то справляться с ощущением странности мира вокруг себя. Рус перестал докапываться до неулыбчивости и опозданий Лары, просто брал деньги, скалился и кивал. «Умница. Умница, моя девочка», — говорил он. Все просто, когда вместо проблем — деньги.

Сава купил зеркало в полный рост и повесил его напротив кровати. Теперь это был его главный инструмент, основной верстак в мастерской имитационного счастья.

Лара отшвыривала ошметки матери, раскидывала ее органы, как та избивала и швыряла саму Лару, пока не случилась ванна и между ними не пролег, как при землетрясении, разлом. Пока Лара не треснула пополам, пока на внутренний перелом не наросла костно-ментальная мозоль. Пока Лара не встала на ноги — покореженные, неправильные, разные, такие притягательные для Савы — и не начала отвечать, руками на руки, кулаками на кулаки, садовыми ножницами в надплечье на нож для разделки мяса по кисти.

Саву отшвыривали доктора. Простите, не занимаемся, идите с таким вы отсюда, мы не можем, простите, и даже не приходите сюда больше, извините, такого вы нигде не найдете, уходите, придумают тоже, на работу устройся, парень, и девушку себе найди, будешь работать и нормально эт самое, так и глупости никакие в голову лезть не будут, нет, не по нашей части, вы с ума сошли, это незаконно, нет. Большое сплошное нет. Хотя было нужно сильнее, чем воздух, чем жизнь, чем всё.

Лара еще не переехала, но начала обставлять квартиру. Пол, на счастье, был ничего, на сантехнику позвала рабочих, легкие тумбочки и стулья затащила сама, обои тоже нахряпала как могла — лучше, чем ничего, каждый день лучше, чем день назад. С Юлей о квартире не говорила. Ясно было, что квартира, переезд — лезвие, которое разрубит узел, и отношения оборвутся. Но Юля и так это понимала. Она все больше пила вино и все шире растягивала губы, но эта тоскливая гримаса не имела ничего общего с улыбкой. Худая и бледная как манекен, часто пьяная, зарывшаяся в себе — она напоминала забытого, лишенного магии домового тем больше, чем ближе был Ларин переезд. Лару на дно не тянуло, поэтому как-то невзначай, раз-раз, и она перестала выходить из своей комнаты к Юле.

Сава сдал экзамены и поступил на бюджет. Перед ним открылись ворота, ворота счастливой жизни, жизни мечты, и он робкой поступью шагнул вперед. Работа по вечерам не мешала, на потоке удалось завести парочку приятелей — не на всю жизнь, но на пару лет сойдут. Время притупляло боль, но Сава о Ларе думал по-прежнему много и часто (и никогда не перестанет).

О том, что залетела, она догадалась не сразу. Да и как бы ей было понять. Мать о беременности не рассказывала (беременность Ларой пережила и двадцать с гаком лет потом об этом жалела). В деревенской шкале если что-то и объясняли, никто не слушал, и вообще редко кто до нее доезжал, а у родивших сверстниц Лара никогда ни о чем таком не спрашивала, было противно даже. Поэтому, когда спустя месяц с копейками после залета ее начала мучить тошнота, она решила, что отравилась. Крепко, плотно отравилась, пришлось несколько смен пропустить. Когда начало болеть в паху и Лара стала часто мочиться, она решила: опять венеричка. Однажды Юля, вынырнув из винно-меланхоличной пучины, посмотрела на Лару дольше пяти секунд и сказала: «Дак ты ж беременна», но Лара поняла не сразу — трудно понять то, чего нет и быть не может. Рус, который за несколько лет видел девочек в разных состояниях, знал своих девочек наизусть, вкачал задолго до того, как Ларин живот стал похож на купол цирка. И распрощался с ней в тот же день. В этом бизнесе считали, что при беременности нужно действовать резво: аборт, недолгий, вежливый выходной — и возвращаешься на смены, как будто и не было внутри тебя ничего, никого. Как с половой заразой — вылечись тихо и никому ничего не говори, все сделают вид, что не заметили (в конце концов, это выгодно: если все замечать, работать будет не с кем). А если кто-то что-то скажет — хана, ты не справилась, значит. Поскольку у них в борделе не лежало буклетиков с пошаговыми инструкциями для проституток при беременности; поскольку она сначала ничего не знала, а потом была в шоке; поскольку Юля ушла в себя и ничего не предвещало ее скорого возвращения — Лара и довела до такого. И попрощалась с работой. Счастье, что ремонт успела закончить.

Саву учили объяснять сложные темы, ясно, с примерами доносить мысль и держать внимание слушателей. Очень быстро он понял, что на уроках, может, эти методы и пригодятся, но в жизни они не работают. Выслеженный им хирург неотложки чуть ли не из окна сбегал после смен, чтобы только не встретить Саву. А тот его минимум один вечер в неделю поджидал на скамеечке у поликлиники, пытался завлечь разговором. «А если я сам подготовлю что нужно?» — «Что вы имеете в виду?» — без интереса спрашивал хирург, ускоряя шаг. «Ну, если я сам… все сделаю?» — «Молодой человек, вы явно сума сошли». — «Да нет же, ну я же вам объяснял…» — «В сослагательном наклонении мы с вами общаться не будем. До свидания». — Доктор, размахивая чемоданчиком, направлялся к остановке. «А можете тогда просто сказать, что именно нужно? До какой степени…» — «Ничего я вам не могу сказать! Такое ощущение, что вы надо мной издеваетесь! Перестаньте ко мне приходить и вообще перестаньте сюда приходить, сколько можно. Мы сколько уже… Я вам сколько раз уже говорил. Вам лечиться надо. Лечиться. Понимаете?» — «А когда вы будете на следующей неделе?..» — «Никогда». — «А потом?» — «Никогда, я для вас никогда здесь не буду». — Чемоданчик злобно трясся в выбешенных руках. «Я просто хочу вам показать кое-что. И больше не приду, обещаю, последний раз!» — «Боже. В четверг и пятницу, я буду здесь в четверг и пятницу. И до свидания уже, пожалуйста». «Пятница — отлично», — подумал Сава. Пятница — это хороший день, подходит для счастья, перед самыми выходными, еще и сосед уедет. В общем, то, что нужно, и есть время все сделать.