Чтение онлайн

О Голубе рассказывал Неупокой. Кажется, всё покуда без обмана.

Михайло назвал себя и изложил суть дела. Голубь слушал спокойно, изредка вздымая сажистые брови, подёргивая таким же чёрным усом, и вдруг его будто пронизал горящий запальный шнур:

— Альбо то водится меж государей, чтобы чужих подданных к предиторству склонять?

— Водится, — с жестоким удовольствием ответил Монастырёв. — Ваш Жигимонт не только князю Курбскому грамоты посылал, но и боярам, первым людям в государстве.

— Ныне у нас иной король! Он честный воин.

— А мы никого к бесчестью не склоняем. И с вами, литвой, не воюем. Государь свои вотчины проведывает, вы в них напрасно вступились. Об этом мой начальник князь Тимофей Романович и хочет говорить с твоим господином.

Голубь вскинул голову:

— Я передам! Коли будет на то соизволение князя Александра...

— Ты ещё то спроси, пане милостивый, помнит ли князь Александр Иванович свои переговоры с нашими посланниками. И не похилилась ли у него после того дружба с Филоном Кмитой? Мы князю, да и тебе, пане Голубь, добра желаем. Ведь и ты к Ельчанинову по ночам ходил, нашему государю в любви изъяснялся.

— Я за короля Стефана громче иных на елекции кричал! Запомни это, московит. Литва уже не та, литва силу почуяла. Не думаю, что князю Александру хочется читать те московские прелести.

— Если захочется, нехай прикажет дважды выстрелить из пищали с угловой башни. Тогда мы будем ждать его на разорённой мызе, в пяти вёрстах отсюда, по дороге в Трикат. Место открытое и уединённое, пусть князь не набирает лишних слуг.

Рука Голубя прилипла к рукояти сабли. Но он сдержал себя.

— Князю некого бояться на своей земле!

Круто повернувшись, он стал быстро спускаться к ручью. Сопровождавший его шляхтич шёл, оглядываясь, сзади. Рыбак с сыном обогнали их и скрылись первыми.

Михайло так разобрал людей, чтобы держать под наблюдением выходы из замка и посада. Немцы без дела из бурга не выходили, только выгнали коров, строго ограничив им место выпаса, и те с достоинством приняли это ограничение. Коровы были крупные, чистые, одной ярко-бурой масти. Мимо западных ворот бурга шла Рижская дорога. По ней проехало четыре воза с небольшой охраной. Возы были плотно укрыты кожами или рогожей. В кирхе, построенной прямо напротив замковых ворот и поднимавшей зелёный шпиль выше башен как бы в назидание светским властителям, зазвонили к службе. Наслышанные о Лютеровой ереси, дети боярские дивились: пасторов прихожане выбирают сами, без рукоположения и священства, а служба заключается в чтении Писания да литургии один раз в день. Монахов у лютеран не водится, всяк сам печётся о своей душе, больше делами, чем молитвой. Церковь у них дешёвая, немцы не видят смысла содержать тунеядцев в клобуках. Но наша, вздыхали русские, уже заскучавшие по родине, теплее... Далёкие от богословских споров, дети боярские чувствовали неясную угрозу, исходившую от Лютеровой ереси, расчётливой и уравнительной веры горожан.

Михайло облюбовал место в кустарнике на левом берегу ручья, напротив замковой стены. Её тяжелокаменное прясло соединяло две башни — ту, что у ворот, и угловую, дальнюю, откуда ждали выстрелов. Глазом военного человека Михайло рассматривал стену, закрывавшую от него половину неба, а когда вовсе скучно становилось, сползал к ручью, пил воду и разглядывал обломки валунов с остатками цемента, отколовшиеся от основания стены. Ей уже было лет четыреста, сырость и время точили её. Но цемент, замешанный, наверно, на извести и яйцах, сопротивлялся разрушению упорней валунов. В нём были перемешаны кирпичная крошка, песок и галька. Великий труд был вложен в эту стену. Благо тому, кто сумеет одолеть её не ядрами и кровью, а только лукавым словом. Сознание своей причастности к этому вероломному и, как ни странно, доброму делу скрашивало Михайле ожидание.

Солнце уже присело на вершинки самых высоких елей, когда с угловой башни грохнуло два пищальных выстрела...

...Как чует ворон ворона! Князья Трубецкой и Полубенский ни разу не встречались и мало знали друг о друге. Увидевшись на мызе, они мгновенно прониклись взаимной симпатией — не нарочитой, а искренней. У них были сходные понятия о добре и зле, о допустимом и преступном в жизни, на войне. Преступного и невозможного было так мало, что им казалось, будто всё возможно. Оба они любили войну за состояние блаженной безнаказанности. Как иным война видится дорогой с гибельными поворотами, так Трубецкой и Полубенский на каждом повороте ждали шального успеха, рисковой добычи.

Стоило Трубецкому заикнуться о долгах Полубенского, оплаченных Ельчаниновым, князь Александр схватился за сердце:

— Матерь Божья, да разве я могу забыть добро? Такие копы грошей на дороге не валяются. Иная статья — мой перстенёк с печатью: добраться бы мне до того шпега Неупокоя, коему я его пожаловал, при тебе, князь, зарубил бы!.. А государю передай — я зла против него не умышлял, разве по служебному долгу перед королём моим Жигимонтом Августом. Что твоему верному слуге Михайле мой Голубь наворковал, я за то не ответчик. Он короля Стефана без меры возлюбил, а я ещё подумаю да погляжу, не надорвётся ли Литва от его обещаний. Свобода нам дороже...

— И жизнь, — подхватил Трубецкой с холодной ухмылкой.

Князь Полубенский закашлялся, схватил чарку с мёдом и долго пил, что-то обдумывая. Шляхтичи, приехавшие с ним, остались во дворе, в горнице были только он, Михайло и Трубецкой.

— В знак моей приязни, — понизил голос Полубенский, — дам я тебе, князь Тимофей, важную ведомость о начальнике моём, правителе земли Лифляндской и пане радном Яне Ходкевиче.

«Ведомость» Полубенского была такова, что, не мани Тимофея Романовича дороги вольной войны, он повернул бы на восток, чтобы самолично доложить её государю. Но приходилось выбирать между сомнительной царской похвалой и славой.

Лифляндия осталась без защиты: Ян Ероним Ходкевич оттянул войска за Даугаву. Движение это было вызвано не только страхом перед московским войском, но и обидой на короля и недоверием к ливонским немцам. Стефан Баторий не забыл, что литовские представители не явились на его коронацию. Пообещав выслать Ходкевичу не менее полутора тысяч наёмников, что тоже было недостаточно для защиты Инфлянт, король «по деньгам» набрал едва шесть сотен. В Речи Посполитой с мая по июнь шумели сеймики по поводу увеличения налогов с землевладельцев, да Яну Ерониму не было от них ни людно, ни денежно. Когда же немцы попросили у него коней, оружия и огненных припасов, он заявил при Полубенском: «Если бы и мог, то не прислал бы вам даже тощей коровы».

Другая «ведомость» была тревожной: принц Магнус разослал по замкам письма, призывая немцев перебить литовцев и отворить ворота ему, королю Ливонии. Тогда он сможет защитить их от гнева московита. Всё бы неплохо, да письма улетели не только в замки севернее Гауи, как было договорено с царём, но и южнее, до самой Даугавы. Что на уме у обнаглевшего Арцымагнуса? Не хочет ли он запереть ворота ливонских городов перед московскими войсками?

Древние стены в Ливонии были построены на совесть, на каждый замок придётся тратить много времени и крови.

— Жди нашего прихода, князь, — заключил Трубецкой. — Жди слова государева. Мне в замки вступаться не с руки, мы люди гулевые... Не держишь гнева на меня, что я мызы немецкие жгу? На то война.

— Иж бы они и все сгорели, — пророкотал Полубенский, любивший немцев не горячее, чем его начальник.

На следующий день отряд Трубецкого двинулся на юг, благоразумно обходя и Вольмар и Венден (по-латышски Цесис). Монастырёв с немногими детьми боярскими уклонился к востоку, рассчитывая встретить русское войско на походе. Он вёз «ведомости» Полубенского и донесение о передаче государева письма.