Чтение онлайн

– И еще много дал, Сашка! Сейчас они и пяти копеек не стоят.

– Может быть, теперь и не стоят. После того, как ты перебил своим чаем наши лучшие оптовые контракты. А отец еще удивлялся, что происходит! Ты, ты расстроил наши дела. Лишил будущего, всего. Всего, к чему я привык. На что имел право по рождению, по воспитанию, наконец!

– Я расстроил? А кто поставил негодный чай по контракту? Отец узнал, что это ты дал распоряжение разбавить чай трухой? И глупую эту, копеечную прибыль тут же и проиграл, а всю торговлю под удар поставил? Простил он тебя тогда? Как обычно? А его решение держаться Кяхты? А эти убыточные заводы? Да что я тебе толкую! Ты же сроду не пытался даже понять дела. Только «жил красиво». Вот и прожился.

– Да если бы не ты, дело бы еще стояло! Отец нашел бы способ. И я сейчас был бы в Петербурге. Все бы сложилось. А ты просто ненавидел нас. Его и меня. Ревность и зависть. Вот и все-с.

– Про ревность оставим, а вот зависти не было. Тут ты врешь! Чему завидовать было? Твоему блеску в свете, что ли? Не будь смешон! Ольга за тебя похлопотала, вот и пустили тебя в высший свет в сенях посидеть. Да и что за цель, господи. Пошлость, глупость. Что ты создавал? Что ты хочешь оставить после себя, Саша?

– Что? Теперь уже ничего. А раньше я делал имя нашему роду. К нашим деньгам еще бы и связи. Так отец говорил. Я бы сделал себе партию. Зажил большим домом в Петербурге. Я был, если хочешь знать, проектом отца. Его вложением. Мы вместе были. Заодно. Всегда.

– О, эту песню я уже слышал. Только про «заодно» ты несколько преувеличиваешь. Нет? Или, может, ты забыл, как мы все втроем с Ванькой на фабрике на голых досках побитые спали? Как у нас руки распухали. Как спины незаживающие болели? Тогда ты был заодно с отцом? Или, может, потом, когда над конторскими книгами сидели? Впрочем, ты не сидел. Уже тогда ясно было, что толку ноль. Никогда и ни с кем он не был заодно.

– Давай, давай. Позорь отца. Он умер, что ж теперь. А только я это слушать не желаю. При нем я жил! И я его любил.

– Ты любил отца? Ты? Любил? Не поверю. Ты любить неспособен, Сашка, да и он слова такого не знал. Он тебя к себе приблизил. И со стороны глядеть, так и баловал. А только мы-то знаем, зачем он это делал. Уж мне не рассказывай сказки. Тебя отец деньгами завязал. И, я уверен, ты ему за эти деньги ножки целовал. Ваньку родины лишил, уважения, даже статуса какого-то в обществе. Так, подвесил на ниточке. И ножницы в руках крутил. Меня амбицией держал. Да ты вспомни, как он нас стравливал! Как мы все против него пикнуть боялись. Как выслужиться лезли. И если б не… Все! Стоп. Поговорили. Уходи.

– Что это ты меня гонишь? Я у тебя не в прислуге пока! – Щеки Александра пошли пятнами, руки задрожали. – Ты возомнил себя вершителем судеб, да? Растоптал, ограбил, унизил. Все прахом. Как мне жить?.. Да разве тебя это волнует? Так хоть в святые не рядись! Святые-то, они мести не знали. Ты, только ты во всем виноват, во всем, что случилось!

– Господа, что же вы!

Я вскочил, я больше не мог выносить этой сцены. Помню, выбежал в коридор, опустился в кресло. Через мгновение мимо меня прошел (точнее, почти пробежал) Александр. Потом в сопровождении своей свиты из кабинета показался очень тихий, какой-то потухший Дмитрий. Секретарь ринулся подавать ему шляпу. Скрипнула дверь, Самулович стоял рядом и протягивал руку.

Утром Борис собрался в Успенское: переправа наладилась, и Белоногова, привыкшая любые идеи исполнять незамедлительно, прислала за ним свой экипаж. Я должен был подъехать в монастырь на следующий день. В городе хранилась часть архива по благотворительным делам, и я решил начать смотреть бумаги именно с этой части в силу ряда причин (маловажных для нашего повествования). Перед отъездом Самулович забежал ко мне. Мы завтракали и, конечно, обсуждали все произошедшее. Борис был очень возбужден.

– Знаешь, Аркаша, – говорил он, необыкновенным образом умудряясь одновременно курить, пить кофе, делать пометки в книжке и выискивать в корзине пирожки, начиненные капустой, – мы с тобой не так уж и умны. Топчемся на месте. Я вот смеялся над Выжловым, что он не настоящего убийцу ищет, а того, кого с лучшей выгодой для себя можно за этого убийцу выдать. А ведь, так посмотреть, в его действиях хоть эта логика есть. А мы с тобой что? Бежим позади этой телеги и стаскиваем с нее пассажиров. Нет у нас никакой идеи, версии. И знаешь почему?

– Неспособны на большее? – поддержал я игру.

– Ерунда! Просто мы не хотим всерьез размышлять. Все в нас противится расследованию. Подсознательно мы стремимся от него отгородиться, эти внутренние преграды и не дают в полной мере развернуться нашему интеллекту. Дело-то, братец дрянь, дело-то глубоко семейное! Тут Ли прав. А ничего нет хуже, чем в таком деле до истины докапываться. Так, нет? Давай, помня максиму Fac quod debes, fiat quod fiet [42] , рассмотрим все отстраненно.

Я сдвинул брови и многозначительно кивнул. Самулович поддел еще один пирожок и, размахивая им в такт словам, продолжил:

– Начнем с Ивана. Свои мысли на его счет я уже приводил, но повторюсь. Итак, я глубоко убежден, что Тюльпанову убила та же рука, что и Трушникова, а у Ивана по времени как-то не просматриваются оба преступления. Это говорит в его пользу. В то же время нельзя не согласиться, что желать смерти своему… хозяину он мог. Долгое унижение трудно переносить. Малейшее новое пренебрежение, неосторожное слово могли стать той соломинкой, что переломит хребет верблюда. Так, нет?

– Наверно. Только я вывода твоего не пойму. С одной стороны… с другой. Ты вину Ивана полностью не исключаешь, что ли? Что ж ты вчера требовал его отпустить?

– Ох, не будь таким. Скажем так, я почти уверен в его невиновности. Черт. В этом и проблема. Все, кого ни возьми, вроде должны быть оправданы. Вот смотри: Дмитрий. Про него мы тоже говорили. И тут тоже есть разные стороны, но, можно сказать, в душе я в его виновность вовсе не верю. Теперь посмотрим на Александра. У того, кажется, вообще не было мотива. Деньги ему текли рекой. В делах отца он, конечно, произвел разор, с теми магазинами в Петербурге и каким-то плохим чаем. Однако, заметь, последние год-полтора Александр полностью от дел отошел. А прошлые ошибки… наверное, в прошлом и остались. Потом он – тряпка. Фанфарон… При этом что-то в нем есть сейчас такое, отчаянное, что ли. Не все я понимаю. Китайцы получили вексель, а подозревать то, что Трушников их обманул и бумага недействительна, они не могли. Чего вдруг? Теперь Ольга Михайловна…

– Борис!

– А что такое? Давай говорить беспристрастно. Рассмотрим все варианты. Не хочу тебя ранить, Аркаша, ты помнишь рассказ господина Ли? Вот я тоже не очень верю в набожных вдов. Хотя, конечно, есть веские подтверждения, что она знала о плачевном положении дел мужа сильно заранее. На наследство вряд ли рассчитывала. Однако и тут можно по-разному посмотреть. С одной стороны, вроде как банкротство делало его убийство… мероприятием малопривлекательным с финансовой точки зрения. А с другой, терпеть старого мужа-тирана, еще и в нищете, согласись, совсем тяжело. Добавь приезд бывшего возлюбленного. Да не сверкай ты глазами. Я же не говорю, что она убила. Больше того, факты в эту версию не ложатся, конкретно – убийство Варвары Тихоновны. Черт, эта смерть – вообще ключ ко многому. Кто ее из дома увез? Как? Ты понимаешь, ведь этот человек убил Трушникова! Иначе и быть не могло. Теперь прими во внимание, что Варвара Тихоновна, вероятно, знала, что перед ней именно убийца. Ведь она пыталась предупредить и тебя, и Василия Кирилловича не просто так. У нее была, как мы теперь понимаем, важная и достоверная информация. Откуда, кстати? Но, главное, вероятно, она не только знала, что будет убийство, но и знала, кто его затевает. И вот после всего произошедшего, всего того, чему она пыталась помешать, она не только начинает убийцу покрывать, но доверяется ему. Едет с ним куда-то. Почему? Куда? Где было тело столько времени?