Чтение онлайн

– Странно, конечно. Но она могла знать, что убийство будет, и не знать, кто его организует. Например, услышать какие-то разговоры в ресторане, где она пела.

– Какие? От кого? – набив рот, пробубнил Борис. – Тут важна каждая мелочь.

– Не знаю. Слушай, а если вообще убийца кто-то посторонний, не семья, не близкие? Если конкуренты или обиженные заимодавцы?

– Ага, – покивал Борис, – его конкурент пришел в ложу, предложил водки, а потом…

– Да-да, – замахал я руками. – Глупость сказал.

– Ладно, Аркаш, – Борис поднялся и стряхнул крошки, – мне пора. Не получается у нас в лоб с наскока эту историю взять. Что-то от меня тут ускользает все время. Пока поеду, осмотрю детишек. Соскучился я по своей работе. Может, там что и щелкнет в голове. Да и перед Надеждой Юрьевной хочется выслужиться. Вот так-то, брат. Не столь уж неправ Выжлов на мой счет. Имей в виду.

Мы обнялись. Борис уехал, а я занялся своими делами и благотворительным архивом. Потом, вечером, отправился к дяде с первым докладом по финансам приюта. Денис Львович остался доволен моими замечаниями, и вообще был в тот вечер в очень хорошем расположении духа, поэтому мы вскоре переместились из кабинета в гостиную к ликерам и кофе. Мы много говорили – в основном Денис Львович, – я же все больше кивал да соглашался. Ничего нового по ходу следствия я ему поведать не мог. Точнее, мог, конечно, – о нашем визите в «Корону» ему было неизвестно, но почему-то ни тогда, ни после я ему об этом не рассказывал. Вся эта история вызывала во мне чувство, близкое к отвращению. Шантаж – вообще грязное дело. Добавьте сюда воспоминания об отравленной мадере и прозрачные намеки господина Ли на виновность Ольги Михайловны. Все было гадко, да еще и у нас не было никаких доказательств. А стало быть, дядя только рассердился бы, узнав обо всей этой гнусности и о нашей неспособности как-то противостоять злу. Кроме всего, я как-то интуитивно понимал, что не вправе раскрывать тайну Ивана, в которую, возможно, проник Борис. Поэтому я отговорился какими-то общими фразами. Постепенно мы перешли на обсуждения книг. Дядя, помнится, снова начал подтрунивать над моим интересом к романам и легкой литературе. Я отбивался. Он говорил, что жизнь богаче, и если уж читать, то только жизнеописания. Так разговаривая, мы как-то незаметно вышли к личной истории моего друга. Вероятнее всего, съедаемый любопытством, я сам как-то натолкнул дядю на откровенность. То, что он рассказал мне, сильно меня тогда потрясло.

Как вы помните, Борис в своем повествовании остановился на аресте террористов и поиске изготовителя бомбы. Достаточно быстро в фокус следствия попал тот самый «кружок», в который когда-то входил друг Самуловича, Менахем Кантор. Была обнаружена лаборатория, а в ней – книга из университетской библиотеки с говорящим названием «Яды и взрывчатые вещества». По читательской карточке вышли на того, кто брал ее последним, и это оказался как раз Менахем. Произвели арест. Миня своей вины не отрицал, хотя вел себя несколько странно. И вот тут в документах следствия появился Борис. Бог весть, как ему удалось пробиться. Вероятно, помог дядя, имевший чин в киевской полиции. Так или иначе, но однажды на стол следователю легла записка, внесшая большой вклад в полное оправдание студента Кантора. В защиту его были приведены следующие аргументы. Первое, было убедительно с большим количеством свидетельских показаний доказано, что Менахем, будучи одним из лучших студентов-химиков университета, не нуждался в пособиях по изготовлению взрывчатых веществ. На этом основании, кстати, делался вывод, что Менахем даже косвенно не имел отношения к производству бомбы, поскольку, в ином случае, опять же, у изготовителя не возникла необходимость обращаться к справочнику – он мог пользоваться устными указаниями Кантора. Далее приводились психологические рассуждения, которые мало впечатлили следствие, но показались интересными Денису Львовичу (а он каким-то образом получил доступ к документам следствия). Так, Борис – а записку готовил именно он – указывал на то, что Кантор был единственным сыном в большом и крайне нуждавшемся семействе. Что на его учебу отец тратил не только скудные сбережения, но отрывал от семьи последнее и даже вошел в существенные долги. Что Менахем был преданным сыном и никогда не подвел бы отца, напротив, он всеми силами старался как можно быстрее окончить учебу, чтобы получить место, бегал по урокам. Указывал Борис и на то, что, хотя Менахем когда-то действительно посещал сомнительный кружок, он оставил его более года назад, о чем есть многочисленные свидетельства (тут я вспомнил рассказ Бориса и предположил, что, именно апеллируя к сыновьему долгу, моему другу удалось вытащить Кантора из опасного кружка). Наконец, третьим, весьма важным пунктом выступило время. Дело в том, что следствие точно установило дату приезда террористической группы в Киев – это было за две недели до взрыва. И именно эти две недели Кантор провел вдали от Киева – вместе с группой студентов он изучал свойства почв в Х… губернии, в Киев же вернулся непосредственно в день взрыва. Конечно, нельзя исключать вероятность того, что бомба была изготовлена до прибытия группы или в день операции, однако вероятность такого развития событий была крайне низкой. Как ни странно, следствие прислушалось к этим соображениям, более того, Борис был вызван в управление и фактически вошел в рабочую группу. Менахем был повторно допрошен. Но, как ни пытался следователь выяснить, с какой целью тот взял в библиотеке злополучный справочник, ответа Кантор не давал. Не помог ни разговор с Борисом, ни приезд отца. Миня только замыкался и в конце впал, натурально, в депрессию и стал отказываться от пищи. И тогда (я был просто шокирован) Борис, именно он, сообщил следствию о давней влюбленности подозреваемого в Аду Лейбовиц. Следствие, что называется, тут же сделало стойку, тем более что как раз обнаружился новый свидетель – старуха, торговавшая против дома с лабораторией. Она показала, что несколько раз видела, как поздно вечером в дом входила высокая девушка с саквояжем. При этом однажды у девушки выпала из кармана какая-то вещь. Старуха поспешила поднять, надеясь найти что-то ценное, однако это оказалась грубая перчатка, прожженная в нескольких местах. Картина сложилась. Ада была объявлена в розыск, и нашли ее достаточно быстро… Буквально на следующий день ее обезображенное тело извлекли из оврага около Ц-го парка. В кармане было прощальное письмо, полностью подтвердившее версию следствия.

Я не мог поверить собственным ушам, был буквально ошарашен. Дядя, видя такую мою реакцию, даже, помнится, как-то смутился. Стал уверять меня, что Борис не сделал ничего предосудительного, напротив, поступил в высшей степени мужественно и согласно долгу. А я… не знал, что думать.

– Вот вы и снова у меня, и это прекрасно. Только что же вы в городе, если собирались в монастырь? Впрочем, не будем о делах.

Я опять посетил флигель дома Трушниковых. Ольга Михайловна в то утро была невероятно хороша и искренне мне рада. Я же, как вы уже догадались, после рассказанного дядей буквально не мог прийти в себя. Разумеется, в Успенское я не поехал, так как не мог представить себе встречу с Борисом. Отговорился делами, а сам ходил по городу, плохо ел, почти не спал. В голове, в сердце образовалась какая-то черная пустота. Теперь я знаю, что таково свойство моей психики. Когда происходит что-то страшное, непоправимое, несколько дней я как бы не принадлежу себе. Денис Львович, кстати, рассказал мне, что, когда умерла моя мать, я почти месяц не говорил, не реагировал, когда ко мне обращались, и более всего походил на сомнамбулу. Что-то подобное, видимо, происходило со мной и тогда. Впрочем, в тот день я потихоньку начал возвращаться к жизни. Не знаю, что стало тому причиной – возможно, что и доброе отношение Ольги Михайловны. Так или иначе, ноги привели меня в ее дом, и там я нашел, вероятно, то, что могло мне помочь более всего – теплое и сочувственное внимание. Она, разумеется, заметила мое состояние и пыталась, как могла, развлечь меня. Много рассказывала про монастыри, расположенные в нашей губернии. Причем ее познания в истории, архитектуре и живописи оказались глубоки, а наблюдения и мысли оригинальны. Постепенно я оживал. Мы стали говорить о нашем городе, об общих знакомых. Моя хозяйка рассказывала, кто, как и по каким причинам принимал участие в благотворительных проектах. Какие политические настроения есть в городе и почему. Постепенно наш разговор коснулся и Бориса. Я, видимо, выдал свое волнение, поскольку Ольга Михайловна замолчала и как-то особенно, очень пристально посмотрела мне в глаза. Потом поднялась и прошлась по комнате, явно пытаясь побороть волнение. Наконец подошла ко мне и опустилась на кресло.

– Друг мой, простите ли вы женщину, которая относится к вам, как… сестра? Может быть, я не проявлю тактичности, но, поверьте, мне сложно видеть вас в таком состоянии. Позвольте вопрос?

Я кивнул.

– Вы что-то узнали про вашего друга? Что-то плохое? – Она заглянула мне в глаза. – Вы узнали про Киев?

Я потрясенно молчал.

– Бедный, бедный Аркадий Павлович. А я-то гадала, как вы можете… А вы раньше не знали? Вы удивлены, откуда мне известно? Что ж, это не секрет. Мне рассказал Петр Николаевич. Согласитесь, когда твоя семья находится в центре расследования, это естественно… это мой долг выяснить, в чьих руках сходятся нити наших судеб. Я не стесняюсь сознаться, что собрала сведения обо всех, или почти обо всех, кто так или иначе вовлечен в наше дело. Эта история и меня потрясла. Я говорю несколько выспренно. Но… я очень волнуюсь.

– И что же… эта история известна многим? – тихо спросил я.

– Почему многим? А впрочем. Если известна мне, известна Выжлову, несомненно, вашему дяде (это он вам рассказал?). Сами понимаете, город у нас небольшой. Что делать, провинция.

– Я – слепец. Видит Бог, дядя прав. Я не вижу того, что видят все.

– Зачем же так?! Не стоит себя корить. И потом, по большому счету Борис Михайлович исполнил свой долг. Да! И помог другу. Там, кажется, какой-то его друг был под следствием. А что девушка-террористка покончила собой – это бывает. В той среде самоубийство, говорят, не редкость. Нам, конечно, трудно понять, но террористы – абсолютно безбожные люди, часто еще и иноверцы, они могут иначе смотреть на жизнь, на смерть.

– Она… была его невестой.

Ольга Михайловна тихо охнула.

– Молчите. Зачем! Боже мой. Теперь я все-все поняла. Бедный вы мальчик. Какой ужасный год! И у меня, и у вас. Сколько страданий! И какой ужас. Но, послушайте, наверное, есть какое-то оправдание. Может быть, он не знал? Может быть, не ожидал ничего подобного? И потом, во всем остальном господин Самулович часто проявляет самые лучшие душевные качества. Он помог мне, очень выручил Дмитрия. И к вам он испытывает самую искреннюю симпатию. Не отчаивайтесь.

– Ольга Михайловна, я не знаю, как мне быть дальше.

– Что же тут знать? Вы ни в чем не виноваты. Просто вы разочарованы в человеке, который был вам близок. И, наверное, задаетесь вопросом, как вам мог понравиться некто, способный на поступок, который вы сами определяете как абсолютно… недопустимый.

– Да, все так! Как вы точно меня поняли.

– О боже. Это очень ясно. И сейчас я говорю вам еще раз. Вы ни в чем не виноваты. Знайте, что обмануться может каждый. Вы так молоды! Плохо разбираете людей. Да и, по чести сказать, многие находят в том поступке Бориса Михайловича высокие смыслы. Знаете, я сейчас подумала, все это очень напоминает Антигону. Не находите? Тот же конфликт личного, человеческого и общественного. Да, конечно, и вы и я встали бы рядом с героиней Софокла, но, согласитесь, прав и Креонт! Так что не следует все писать черным или белым. Посмотрите на это дело так: вы осознали, что по внутренним качествам очень разнитесь со своим приятелем. Он – человек яркий, интересный, но чуждый вам. Так бывает. Я уверена, вы и сошлись более внезапно, чем обдуманно. Теперь жизнь разводит вас. Так в чем проблема? Пойдете дальше своим путем. Он – своим. А знаете что? Бросайте вы ваш благотворительный проект. Я сама замолвлю за вас слово перед Белоноговой, а дядя вас поймет и без моей помощи. Возвращайтесь в Контрольную палату. Ваш начальник, Валерий Поликарпович, был в больших друзьях с Василием Кирилловичем (упокой, Господи, душу раба твоего), поэтому я имею с ним короткое знакомство. Кстати, о вас он отзывался в превосходных степенях. Он будет рад вашему возвращению. И, наконец, там вы сможете заняться тем, в чем вы – настоящий профессионал. А насколько я могу понимать, для мужчины самое главное – это реализация своего таланта. Вы талантливы, Аркадий Павлович. И все у вас впереди.

Визит к Трушниковой, как я уже сказал, вывел меня из того странного транса, в который я впал после рассказа дяди о киевском деле. Я вышел от нее приободренный и решил прогуляться по городскому саду, поразмышлять над всем, что последнее время происходило в моей жизни. Я прокручивал в голове события, начиная с самого дня нашего знакомства с Борисом, все мои сомнения и обиды. Припомнил его интеллектуальный снобизм, скрытность и то, что я для себя определил как внесоциальность. Я давно заметил, что он живет по каким-то своим внутренним законам, и многое, что кажется непринятым в нашем обществе, он видит для себя абсолютно допустимым. В то же время передо мной вставали и самые наши задушевные минуты, его безусловные явные достоинства: честность, приверженность своему делу, глубокий ум, наблюдательность. Могла ли честность вынудить его предать близкого человека? И вообще, рассматривал ли он свой фактически донос на Аду как предательство? У меня не было ответов. Наверняка вы уже заметили, что человек я, что называется, слабохарактерный. При малейшем дуновении убеждения мои колеблются, вылезают сомнения. Мне трудно прийти к какой-то определенной точке зрения (особенно, если эта точка может существенно изменить привычный мне, сложившийся порядок). В общем, я гулял, размышлял и через какое-то время уже и сам не был до конца уверен, что Борис поступил тогда неправильно. Нашел массу даже не оправданий, но оснований для такого поступка, которые я более-менее мог примерить на себя. А более всего, я осознал, что не очень хочу объяснять кому бы то ни было свой внезапный уход из совместного нашего благотворительного проекта, рассказывать, почему я не поехал в Успенский монастырь, и прочее, прочее. В общем, хотя я чувствовал, что в наших отношениях с Борисом сейчас и впредь пролегла трещина, я решил ехать в Успенское и закончить по возможности быстро анализ финансовой отчетности приюта.

Уже на следующий день утром я был в монастыре. У ворот меня встретила старая монахиня и, прочитав переданную со мной записку Белоноговой, повела вдоль монастырской стены к противоположному краю обители. Там, на южной стороне, небольшой монастырский сад и постройки, сейчас полностью переданные под детские приюты, были обнесены полукругом более низкой ограды. С основным монастырем эта часть была соединена воротами Святой Анны. Администрация помещалась в двухэтажном здании, одной стороной примыкавшем к приютской ограде. Задний же его фасад составлял единое целое с главной монастырской стеной. Вход располагался в торце, и весь первый этаж занимал архив. На втором этаже разместились кабинет казначея, кладовая с учебными материалами, небольшая библиотека с книгами по садоводству и агротехнике, а также несколько гостевых комнат, одну из которых выделили под мое проживание. Я забросил свои вещи и сразу отправился в архив, отклонив предложение навестить Бориса в медицинском корпусе.

Я сидел в большом зале, сплошь заставленном стеллажами, и работал, когда ко мне внесли самовар и небольшую плетенку с выпечкой. Я оторвался от дел и тут отметил, что снаружи происходит что-то странное. До меня донеслись громкие крики, свист, странные звуки, похожие на удары чего-то тяжелого о стену, окружающую приют. Монахиня, сопровождавшая служку с моим завтраком, заметила мой интерес.

– Неприятности у нас, батюшка, – пояснила она. – Прямо не знаю, отчего такая напасть. Ведь хорошее дело делаем. Господу служим, сирот растим. Так нет, набежали из города смутьяны. Бедных деток против нас настраивают. Будто мы на них наживаемся, будто им свободы не даем. И ходят, и кричат, камни кидают. Уж мы и в полицию обратились, и к уряднику нашему, и сторож этих бесенят, прости Господи, гоняет. Да где?! Разве их ухватишь. Раз – и в стороны, как букашки.