Чтение онлайн

— А тот, другой, был с тобой грубым? — смущенно спросил К.

— А иначе чем объяснить насилие?

— Он причинил тебе боль?

— Нет, — быстро ответила Фрида, но тут же поправилась: — Да. Для этого вовсе не нужны кулаки. Иногда желание уже означает насилие.

— У меня его нет.

— Вот в такие моменты ты словно один из нас. — Она помолчала, подумала и опять исправилась: — Нет, ты совсем не такой, как мы. У нас нет желаний, но есть влечения, по крайней мере Замок влечет нас к себе. А тебя ничто не влечет. Конечно, ты, как упрямое дитя, не желаешь отступаться от своих замыслов, что бы ты там ни замышлял, и в то же время поневоле начинает казаться, что твои планы ничего для тебя не значат, тебе неважно, увенчаются они успехом или нет. Для тебя все едино — и хорошее, и плохое.

К. смотрел на нее задумчиво.

— Не смотри на меня так! Стоишь тут, будто ты заместитель другого человека, нанялся к нему на службу без всякой охоты, а этот другой на самом деле живет вместо тебя…

— Ненаписанный текст, — перебил ее К. — Ты только посмотрим, что со мной стало…

Но Фрида не слушала:

— Ты ничего и никого не ждешь, не ждешь даже того, что с тобой случится, ты просто присутствуешь, из упрямства, повторяю, но вместе с тем так, словно тебя ничто не касается. Это жестоко. Твое равнодушие жестоко.

— Я не жесток, — возразил К. — На самом деле я и не равнодушен, хотя нередко мне хотелось относиться ко всему равнодушно.

— Вот видишь! Это и есть жестокость.

— Просто я не хочу, чтобы мне лгали! — снова вспылил К. — А чем еще защититься от лжи, если не равнодушием? Стань равнодушным, и ложь утратит цель. Лгать человеку, который ищет правду, — вот что жестоко.

Фрида недоуменно покачала головой:

— Ну, о чем ты опять? Правда, ха! Правда!

— Вот именно, правда.

— Ты хочешь погибнуть.

Пораженный этими словами, К. некоторое время молчал, потом кивнул и тихо сказал:

— Наверное, хочу.

— Йозеф К.! — крикнула Фрида. — Ты не можешь ставить жизни какие-то условия! — Она начала быстро ходить по комнате взад и вперед, растерянная и в то же время вне себя от гнева, а К. с удивлением подумал, что минуту назад Фрида высказала его собственные мысли, — пусть по-своему, в другой связи, но это были те самые мысли, которые его мучили, и еще он подумал, что они с Фридой в этом разговоре движутся по кругу, словно исполняя некий ритуальный танец. Иногда Фрида понимала ход его мыслей и, поняв, не обрушивалась с проклятьями, а иногда, очень редко, и он ее понимал. И, словно угадав мысль К., Фрида вдруг начала как-то странно двигаться по комнате: шаг вперед, шаг в сторону, и назад, вперед, в сторону, назад. И К. вслед за ней стал двигаться так же. Мне следовало бы почтительно относиться ко лжи, подумал он. В сущности, ложь есть всего лишь бессильное желание родиться на свет, — и вместе с Фридой К. делал шаг вперед, в сторону, назад, и так все снова и снова, пока наконец Фрида не заметила, что происходит что-то странное, и в испуге остановилась.

— Йозеф… — она села на край кровати. — Ты же над всем насмехаешься. — Она посмотрела на свои руки, на колени, потом на постель. И сразу тесно сдвинула колени и натянула юбку до самых щиколоток.

Они смотрели друг на друга, потом — в землю, потом — куда-то мимо друг друга, стараясь не встретиться взглядом. Снизу из трактира доносились голоса, с улицы — стук колес. К. подошел к окну. Он увидел, что к постоялому двору съезжается множество повозок, все они были пустыми, только возницы сидели на козлах. В эту минуту первая повозка остановилась, и крестьянин, сидевший на козлах и правивший лошадьми, поднял голову и посмотрел прямо в глаза К.

К. отскочил от окна. Они приехали за тобой, подумал он. Последнее странствие, последний этап. Но он еще не готов отправиться в путь! Сумка, так и не уложенная, стояла посреди комнаты на полу, но не в ней дело. К тянущей боли во всем теле примешивалось что-то еще, что упрямо восставало против вдруг нахлынувшего тоскливого чувства и чуть ли не весело приказывало: выше голову, расправь плечи, напряги мускулы и прыгай, прыгай, как Фрида; меж тем Фрида сидела тут же в напряженной позе, сгорбившись, и смотрела на него снизу вверх.

— Повозки приехали, — сказал К.

— Значит, пора идти, — она вскочила.

Итак, Замок задумал его обмануть.

— Прислали книгу для моих будущих записей, — сказал он с горечью, — но не оставляют на них времени.

— Нет, ну почему же? — не согласилась Фрида. — Времени у тебя будет предостаточно.

— Нет. И ты это знала.

Фрида резко отрицала это и принялась уговаривать К.:

— Раз повозки приехали, и не одна, а несколько, значит, нам дают сигнал, что пора ехать. Нас и деревенских отвезут в «Господский двор». Ну, пойдем!

— Нет, — сказал К. — Нам еще рано.

Фрида замерла на месте. В ее глазах явственно читался вопрос: «Чего, ну чего ты хочешь?» И еще явственней: «Чего ты хочешь от меня?»

К. отвернулся, ни слова не сказав, и снова стал смотреть в окно на улицу. Все шесть повозок выстроились перед постоялым двором. Возницы слезли с козел и ждали с виду спокойно, никуда не торопясь, и К. вспомнились другие повозки, которые стояли перед высокими ярко освещенными зданиями, — маленькие изящные экипажи, не то, что эти неуклюжие крестьянские телеги, — экипажи, в которых ездили в театр, с ливрейными лакеями на запятках, в те экипажи садились мужчины в черных фраках, галантно помогавшие сесть дамам, протягивая руку в перчатке маленькой ручке в перчатке, и едва захлопывалась дверца, эти руки…

— Вы и умерших на таких телегах возите? — спросил К., кивнув на окно.

— Умерших, — эхом откликнулась Фрида. Ее лицо в слабеющем свете близившегося вечера едва светлело, почти не выделяясь на фоне стены.

— Ну да, — невозмутимо продолжал К. — Ваши призраки ведь должны откуда-то появляться. Если хочешь, чтобы были призраки, нужны покойники.

Она обеими руками закрыла лицо, но ее глаза перебегали с К. на дверь и снова на К., как бы измеряя это расстояние. Два шага? Три?

— Хочешь уйти? — спросил К. и с улыбкой распахнул дверь. — Пожалуйста!

Она прошмыгнула мимо него, но уже на лестнице остановилась. К. тем временем снова отвернулся к окну и смотрел в далекую пустоту, и в ней открывалось неисчислимые небеса и бессчетные годы.

Может быть, Фрида права, упрекая его в жестокости. Это желание говорить «нет», когда от тебя ждут, что ты скажешь «да», было жестокостью. Может быть, она права и насчет двойника, в его существование она упорно отказывается верить, но тем не менее постоянно о нем упоминает. Может быть, воспоминания и опыт всех превращают в двойников, в тройников, непрерывно умножают человека, так что он перестает быть единым в самом себе. И если ты не хочешь рассыпаться на атомы в результате этого умножения, остается только одно: просто — быть. К. начинал понимать деревенских. Замок, пустой или возглавляемый властителем, видимый или существующий лишь в фантазии, избавлял людей от необходимости думать, не позволял им размышлять о том, над чем мучительно бился он, К., и чувствовать то, что его терзало. Не имело значения, был ли закон, который подчинил своей власти деревенских, почерпнут из глубин какой-то всеобъемлющей системы или просто придуман. Быть может, этот закон обрекал людей на страдания, но он же давал им родину. В нем вместо «нигде» стояло определенное название, реальная местность, где можно жить, где на вопросы давались ответы, пусть даже сплошь лживые. По-настоящему плохо приходилось лишь тем, кому выпало увидеть пустоту закона, почуять пропасть, над которой они стоят, постичь безысходность всех усилий и распознать обман, жертвой которого они стали. «Никогда больше». Эти слова, подобно девизу, предпосланы всему сущему в мире. И К. снова, как когда-то давно, охватила тоска по простой жизни, текущей в определенном, заданном русле, которое можно считать правильным и которое, возможно, и в самом деле является правильным, пока ты в это веришь. «Ты веришь во что-нибудь?» — хотел он спросить Фриду, но голос его не послушался. Внезапно К. одолела слабость, он начат задыхаться и едва устоял на ногах. Простая жизнь, но как быть тогда с его вопросами? Отказаться от них ради простой жизни? Простая жизнь с ее добродушием, свобода от всяких вопросов, милосердная меланхолия вечеров, полных мечтательной задумчивости после завершенных трудов, не важно, значительных или ничтожных… Но вопросы не дадут ему покоя.

К. негромко кашлянул.

Фрида услышала покашливание и робко вернулась в комнату.

— Вот, допрыгался, — сказала она. То, что К., кашлянув, дал знать о своей слабости, мигом разогнало ее страхи. — Придумал тоже — сидеть на снегу, точно неразумное малое дитя. Ведь ты уже не ребенок!

— Да, конечно, — хрипло ответил К. — Голос его прозвучал так, будто и впрямь принадлежал кому-то другому. Взятый взаймы голос, который когда-нибудь вернется к тому, кому принадлежал изначально, покинув его, К., превратившегося в безгласное существо.