Чтение онлайн

Готовить обвинение и вести следствие оказалось делом по нему. Странно. Может, потому, что виноватых в суд попадает больше, чем невиновных?

И он научился отличать виноватых от невиновных буквально на нюх. И он делал свою работу так безукоризненно строго, так безжалостно и справедливо, что его боялись, многие — почти суеверным страхом.

И вот он сидел перед доктором Паттерсоном, прямой, сухой, жесткий, словно вырезанный из твердой древесины, и веско говорил о том, как гладко сработала доктор Данс, как он ей благодарен, — и еще о том, как строг закон о дискриминации на рабочем месте.

Доктор Паттерсон при упоминании о докторе Ханте едва заметно морщился: тоже не любил паршивца, что и понятно. Когда речь заходила о Кэтрин, линии его напряженного рта немного смягчались. Добрый знак.

Грег чувствовал, что этот умный, властный и многоопытный человек, что сидит сейчас перед ним, немного похолодел сейчас, потому что чувствует страх, — и это понятно. Грег не был тщеславен и не был глуп. Он понимал, что доктор боится не его, а той силы, которая стоит за ним. Правосудия. А то, что сейчас все правосудие сошлось для доктора Паттерсона, как сходится в точку конус, в пациента Грегори Далласа, окружного прокурора, — так это естественно.

Грег вышел от него уверенный, что с Кэтрин все будет в порядке, по крайней мере, на работе. Он чувствовал какое-то глубокое удовлетворение от этого, как человек, которого долго мучил голод и который наконец сытно поел. Горячего. Внутри было хорошо, и от простоты этого ощущения — тоже хорошо. Нечто подобное он чувствовал, когда выигрывал принципиально важный процесс.

И совершенно не важно, что в масштабах заштатного городишки. Главное — смысл победы, вкус победы, когда правда на твоей стороне, а тот, кто преступил закон, получит свое наказание. Чтоб неповадно было.

Грега ощутимо трясло, не от лихорадки, а от слабости, и он чуть-чуть постоял за дверью кабинета, чтобы собраться с силами для обратного пути. Нужно было спуститься на второй этаж с третьего. Великолепно. Спускаться — это тебе не подниматься… Рассуждая так, он отделился от опоры-стены и двинулся в нужном направлении — к лестнице.

На площадке столкнулся нос к носу с доктором Хантом, который, суетливый, куда-то спешил.

Торопится, голубчик, подумал Грег. Ничего, успеет. Все успеет.

— Мистер Хант?

Подчеркнуто презрительное «мистер» вместо «доктор». Грег не желал признавать его врачебное звание и не скрывал этого.

— Мистер Даллас? — Тараканьи глазки уставились на него зло и отстраненно, стали немного стеклянными, как будто он таким образом пытался отгородиться от Грега.

Встречаются очень наглые тараканы, такие не бегут, едва завидев, услышав или учуяв человека, а останавливаются, лениво поводят усиками, словно выясняют, недовольные: а в чем, собственно, дело?

— Мистер Хант, знаете поговорку: у каждого хирурга есть свое кладбище?

— Вы на что-то намекаете, мистер Даллас? — Злые стеклянные глазки прищурились.

— Только на то, что все мы совершаем ошибки и за них рано или поздно приходится платить, — со значением сказал Грег.

Он отчасти блефовал, потому что никакого материала на Ханта у него не было. Но он был уверен, что, если захотеть и покопаться, что-то да найдется. Доктор Хант слишком любит свое дело. Самозабвенно. Наверняка были случаи в его практике, когда можно было обойтись консервативным лечением, а он прибегал к помощи скальпеля.

Есть вероятность, что он просто фантазирует, но, увы, — небольшая. У человека с такой профессией, как у Грега, фантазия мало-помалу заменяется жизненным опытом.

— Мне не нравится… — запальчиво начал доктор Хант.

— Вы мне тоже не нравитесь, — оборвал его Грег. — Поэтому я с огромным удовольствием лишил бы вас права врачебной практики, а потом засунул за решетку. Имейте в виду.

Он обогнул своего собеседника-противника и, прилагая недюжинное волевое усилие, чтобы держаться прямо и уверенно, медленно двинулся по лестнице вниз.

Он ощущал между лопаток горячий взгляд доктора, и ему казалось, что Хант вот-вот лопнет от злости и страха. Но хлопка не было, и вообще звуков не было: доктор Хант молчал, словно язык проглотил. Грег понял, что победил.

Кэтрин зашла ближе к вечеру. Она выглядела измученной.

— Ты устала? — спросил Грег. Он хотел прощупать почву: а что ему можно после сегодняшней ее вспышки?

– Да.

Сдалась?!

Сдалась!!! Ликование прокатилось по его жилам вместе с кровью.

— Я чувствую себя ведьмой, которую приволокли к столбу, привязали, обступили со всех сторон, послали уже за факелом, а потом раз! — и все поспешно разошлись. По неизвестной причине. Сделали вид, будто ничего не произошло.

— Неужели ты не рада? — поинтересовался Грег с удовлетворенной улыбкой: дело свое он сделал. Она в безопасности. Он ее защищает. Она не подозревает об этом, а тень его нависает над ней как магический покров.

— А ведьма, между прочим, так и осталась стоять привязанной, — продолжила Кэтрин, будто не услышав его последних слов, глядя в стену над головой Грега.

— Пусть ослабит путы. Она же ведьма.

Кэтрин усмехнулась:

— Ты же знаешь, что ведьм не бывает. Даже мой Том в них не верит.

— А кто он — твой Том?

— Мой сын.

Повисло молчание.

У нее есть сын. Эту простую мысль Грег повторял про себя вновь и вновь, будто тщетно пытался отыскать в ней какой-то скрытый смысл. На самом деле это был только конец веревки. За него можно потянуть и распутать многое.

Если у нее есть сын, значит, она его родила. Родила от кого-то. Сына она любит, значит, и того, от кого родила, любит или любила. Ведь ее мальчик такой же, как его отец. Любит одного, значит, любит и второго…

Грег внезапно разозлился на себя. Да, черт подери, она не девственница, что же, делать из-за этого личную катастрофу? Пойди найди в наше время двадцатипятилетнюю девственницу такой красоты… В нем еще живо Средневековье. Неспроста Кэтрин заговорила про охоту на ведьм. Все оттуда.

Что способны сделать несколько веков цивилизации и несколько десятилетий сексуальной свободы с глухими первобытными инстинктами и потребностями? Мужчине хочется быть у женщины первым и единственным. И ничего уж тут не попишешь.