Ведьмы кениграйха
Шрифт:
— Я в город хочу податься, — неожиданно разоткровенничался Франц. — Я много лет верно служил кениграйху, думал, все это… Франц махнул рукой, показывая на разруху за окном, — я думал, все это верно. А служить? Кому служить? Мой начальник скрылся в неизвестном направлении, все чины тоже. Я девушку ищу, она такая… такая… — глаза Франца заволокло мечтательной поволокой. — Она не выходит у меня из головы, с кем я только не пытался ее выкинуть! Она яркая, красивая, мужественная и очень очень добрая. Правда не знаю, примет ли она меня, мужчину без будущего, и возможно без наследства. И где ее искать, я тоже не знаю. Думал, на вокзал отправиться, выехать в город.
Женщина задумчиво пожевала губу, скрылась за дубовой дверью, а потом вернулась с каким — то свертком. Франц заметил в глазах незнакомки, приютившей его, сочувствие.
— Вот что, касатик, — женщина покосилась на пыльную оборванную форму Франца. — В этом тебе ехать нельзя, возьми, не побрезгуй, это одежонка супруга моего усопшего, времена — то какие нынче пошли. А вот тебе и ружьишко, и — на стол легла холщовая сумка, — и патроны к ним. А любовь, милый, это дело хорошее. Это ой какое хорошее дело. Если ты так влюбился в эту девку, то езжай, женись, деток нарожаете. На Севере то поспокойнее, говорят.
— Да не люблю я ее, не люблю, — взорвался Франц. — Она просто засела у меня в голове, и не могу перестать о ней думать.
А что вы знаете, что говорят? Здесь же…
— Глушь, касатик, глушь. А любовь, милый, это не только те танцы, которые под одеялом меж мужчиной и женщиной случаются, любовь это вот эта самая заноза и есть. У меня радио есть, я слушаю все, что говорят в кениграйхе, и слушаю этих — то, томми. Иногда такую ерунду несут, про столы да про стулья.
Франц поежился, узнав шифровки томми.
— А иногда я слышу другую правду. Южные страны — то касатик, кениграйх потерял, а нам надо верить, что мы великая нация.
Вот что милый, сымай свою форму, надевай одежу супруга моего, тебе придется впору.
Франц свернулся на лавке здесь же, в кухне. Голодно бурчал желудок, который не хотелось заливать вином. Всю ночь Францу снилась Лили, и с ней маленькая девочка, как две капли воды похожая на его сестру Шарлотту. Лили во сне ласково улыбалась и гладила Франца по голове.
Наутро Франц попрощался с хозяйкой и отправился на вокзал, подумав, Бернстоф отстегнул с руки и сунул хозяйке добротные швейцарские часы Патек Филипп, Франц прекрасно понимал, что женщина, возможно, поделилась с ним последней едой, которую могла бы растянуть на несколько дней, да и вещи могла бы продать на черном рынке или обменять.
В который раз Франц поразился несходству миров — циничному миру, где он был своим, где сжигают иконы и рукописи талантливых людей, просто потому, что они якобы не той расы, где готовы убить или замучить просто из принципа, где генерал, на великосветских приемах твердивший о величии кениграйха, оказывается, знает о поражениях страны, и сбегает при первой возможности. Сам Франц тоже не хотел брать на себя ответственность ни за полк, ни за судьбу страны, не хотел принимать решения, за которые бывшие союзники его наверняка сошлют в глушь в лучшем случае, а то и просто вздернут. Все, чего хотел Бернстоф — это увидеть Лили, поговорить с ней, понять, разобраться, и надеяться, что успокоится мятежное сердце, где прочно поселилась рыжая девчонка. Бернстоф хотел сказать Лили, что именно ее мир — мир настоящий, что несмотря на всю боль и ужасы, там сохранилась доброта, где люди, ничего не имеющие, готовы были отдать последние крохи первому встречному, и ничего не потребовать взамен. Франц боялся, боялся признаться самому себе, что не хочет верить в то, что Лили его не примет… но он обязательно с ней поговорит.
Бернстофу удалось устроиться на товарном поезде, отправляющемся в город. Фидо, свернувшийся в холщовой сумке, тихо дремал, Франц слушал негромкий собачий храп и улыбался — псу, казалось бы, было совершенно начхать на разношёрстную толпу, набившуюся в вагон, как сельди в бочки. В вагоне было совершенно невозможно дышать из — за едкого дыма сигар и трубок, и то, люди, которым удалось уехать пусть даже в таких нечеловеческих условиях, считали себя счастливыми. Бернстоф, притворившись, что выполняет важное задание по поручению генерала, который встал у руля кениграйха, смог купить место на лавке, но уступил насиженное местечко усталой женщине с двумя детьми. Франц устроился на загаженном полу, прислушиваясь к разговорам.
Все же сколь мощным инструментом являлись радио и листовки, транслирующие то, что было угодно нынешним правителям кениграйха. Люди, начитавшись и наслушавшись громких лозунгов, воровато оглядываясь, твердили, что фрицы не тронут столицу, дескать, объявили ее открытым городом, и скоро появятся союзники и наведут порядок. Франц, грустно усмехнувшись, подумал, что больше не верит ни одной из сторон. Бернстоф решил навестить учителя в частной школе, который всегда умудрялся все знать, и даже пару раз помогал Францу выполнять задания генерала. Может, наставник подскажет, где искать Лили. Лили Грюненвальд. Его занозу.
Город встретил Бернстофа безглазыми домами, тлеющими обломками, обугленными остовами трамваев и броневиков. Немногие уцелевшие здания встречали Франца заколоченными окнами. И людей, нигде не было видно людей. Франц добрался до пансиона, и там его ждал бой. Бернстоф знал, что фрицы надругались над столицей, знал, что мстя за слабость кенига, и в южных кампаниях, и за слабость государственную, не давшую кенигу и бошам возвеличить одни расы и окончательно уничтожить другие — Франц понял, что фрицы хотят уничтожить гимназию. А там дети. Мальчишки, он и сам был когда — то одним из них. И учитель. Франц решил, что должен защитить то, что может защитить. Он воспользовался тем, что появился внезапно, и сумел выстрелом ранить двоих. Бернстоф закричал, что ему на помощь придет взвод, как ни странно, но этот дурацкий прием отвлек противников… или же у них были другие планы. Франц услышал топот, будто кто — то убегал, и услышал, как на стороне неприятеля закричали:
— Разбомби эту школу! — и увидел мужчину, собирающегося бросить гранату в здание учебного заведения. Возможно, здание и уцелеет, но пострадают люди — дети! и наверняка выбьет окна. Францу показалось, что человек, желающий напасть на здание, ему знаком. Так оно и оказалось. Энцо.
Глава 35
Перед Бернстофом стоял Энцо, на котором красовалась новенькая форма фрицев. Перед глазами у Франца пронеслись воспоминания. В 10 лет Франц, которому наскучило обучение у гувернера, решил устроить бойкот. Зачем нужна зубодробительная арифметика, нудная тоскливая поэзия, когда перед мальчишкой открывался целый мир. И Франц начал бороться — подкладывал гувернеру жаб, пачкал лошадиным навозом стул, портил чернилами старые книги. Учитель Франца молча сносил все выходки мальчишки, пока в один прекрасный день не отправился к отцу, а тот не сослал юного Бернстофа в пансион, где Франца должны были научить уважению и послушанию, и вбить наконец в непокорную вихрастую голову науки.
В пансионе Франца постигла бы та же участь, которая постигала бы любых новичков — перемазанное зубной пастой лицо, испачканная или разорванная одежда, канцелярские принадлежности — если бы не Энцо. Громогласный сын трактирщицы, у которой, как шептались мальчишки, ходил в любовниках кто — то влиятельный, взял доходягу Франца под свое покровительство, Энцо все боялись и предпочитали не вызывать его гнев.
На выходных, когда воспитанники пансиона должны были отправляться по домам, Бернстофу предстояло куковать в одиночестве, над скудным пансионатским меню, если бы не Энцо. Друг однажды позвал Франца к себе домой, познакомил с матерью — удивительной донной Джиной, которая могла одним словом или взглядом окоротить любого, даже самого зарвавшегося гуляку. Донна Джина крепко прижала к себе Франца натруженными руками, запричитала, мол, какой худенький да бледненький, и надавала с собой мальчишкам хлеба и ветчины. Это была самая вкусная еда, которую Франц когда — либо пробовал в своей жизни, он — то, привыкший к самым изысканным деликатесам.
Они с Энцо облазили все уголки города, были на верфях, проходили по сотням ступенек, чтобы добраться до открывающейся перед ними панорамы. А сейчас Энцо собирался бросить гранату в здание пансиона.
— Энцо? — окликнул его Франц, притворяясь, что не понимает намерений друга детства. — Зачем ты это делаешь?
— Беернстоф, — протянул Энцо, презрительным взглядом окинув потрепанный вид Франца. — Ты здорово поистрепался, что, разжаловал тебя генерал?
— Зачем ты хочешь подорвать школу?