Чтение онлайн

Нам разрешили забрать только одежду и травы. Те моменты, как мы связывали банки, склянки и сухие сборы в тюки, навсегда останутся в моей памяти. Я спросила тогда бабушку, почему она их не проклянет, а она ответила, что ведьмы не могут причинять зло.

Я помню, как уставилась на захватчиков и зло сплюнула им под ноги, бабушка же больно схватила меня за руку и низко поклонилась союзникам: «Простите ее, сиятельные господа», а сама шипела, почище полевой змеи:

— Клара, нам нужно выживать.

Мы нашли приют в монастырской ночлежке. Возле худых тюфяков я пристроила наши тюки и сумела заснуть лишь после того, как прошел волчий час. А утром бабушка не проснулась. Ее сердце просто не выдержало. Сухое, холодное тело лежало на тоненьком соломенном тюфяке, в продуваемой всеми ветрами сырой комнате, где спали вповалку такие же несчастные, как мы, а у меня сердце сковало болью и разум отказывался принять, что ее больше нет. У меня даже не получалось заплакать…

Бабулю отпели монахини, сестры похоронили её в общей могиле, а мне дали немного денег и посадили на поезд, отправляющийся в город. Я прижимала к себе нехитрое имущество и вспоминала, как вместо меня холодным дождем плакало небо, прощаясь с моей ба и с другими усопшими.

Я часто вспоминаю бабушку и сейчас я думаю, что она не стала бы терпеть творящуюся несправедливость. На людей вешают ярлыки, хуже, чем на овец.

Паспорта кенига получает каждый житель кенигсрайха, затем он должен присягать на верность кенигу. На деле эти аусвайсы имеют совсем иную, постыдную роль.

Без оного документа никто не может работать, именно поэтому эта бирка получила название хлебной карты.

Каждый, чтобы получить демонову бумагу, должен подтверждать чистоту своей крови, на шесть поколений по матушке и по отцу, прилагать метрики и свидетельства о рождении.

Моя бабушка была сиротой, ее в свое время приютила знахарка-отшельница, а дед своих родных даже не помнил, когда-то он покинул голодные родные края в поисках лучшей доли.

Иногда я с ужасом думаю, что станет со мной, когда кончится заряд амулета от мадам Жано.

Я вспоминаю бабушкины слова: "Клара, не думай о плохом, ищи надежду в каждом дне. Если ты чувствуешь, что не можешь выдержать груза будней или собственных мыслей, то живи как стрекоза. День прошел, пища есть, и ладно".

Хорошо, что у меня появилась родная душа на четырех лапах…

Как ни странно, но маленький черный кот, кошачий подросток с характером, который отзывался на человеческое имя Норберт, придавал мне сил. Коту не нравились письма от Карла, когда я ему зачитывала вслух строчки от моего жениха, Норберт презрительно фыркал, мол, врёт. Будто бы животное может что-то понимать. Письма Карла помогали мне держаться и верить в светлое будущее.

Я приходила домой, после утомительной службы у семейства Гретхен, и то, что меня ждал кот, придавало мне мужества. Я старалась не думать о том, что каждую стрекозу ждёт суровая зима.

Мы познакомились с Карлом на рынке, когда мы с бабушкой попались под руку вздорной покупательнице. За день до того, как учинить громкий скандал на рынке, тучная дама приблизилась к нашему прилавку, и смущаясь, призналась в том, что хворает желудком. Бабушка, деликатно взяв даму под локоток, отвела ее в укромный уголок на рынке — торговкам этот пятачок не подходил, из-за сараюшек с трёх сторон. Тогда, на лысом пустыре развалился довольный бродячий пёс, и моя ба выспрашивала у покупательницы причину хвори.

Бабушка поняла причину болезни, наконец подошла к прилавку, смешала сенну, валериану, ромашку, бессмертник, семечки мирил-травы, отдала сбор и успокоила женщину. На следующий день оказалось, что дама нас попросту обманула, и не желудочная хворь на нее напала, а сердечная.

Супруг дородной женщины, подрабатывавший на подсобных работах в резиденции губернатора, отдал свое сердце телефонистке, юной, тонкой и звонкой, как тростинка, вот супруга, прознав об увлечении неверной второй половины, решилась расстаться с лишними килограммами, и не придумала ничего лучше, как воспользоваться желудочными сборами. Дама поносила бабушку последними словами, наверняка даже моряки постыдились бы выкрикивать подобные глупости, и перевернула бы нам прилавок, если бы не молодой статный офицер, перехвативший за руку глупую страдалицу.

Бабушка не спорила с ней, не пыталась доказать ее неправоту, не говорила, что лишние округлости уходят во время поста. У нас не было разрешения на торговлю, поэтому приходилось молча, стиснув зубы, выслушивать гадости женщины. Офицер, служащий в кенигсгвардии, стал для нас настоящим спасением. Затаив дыхание, я смотрела, как статный молодой человек, с военной выправкой, строгим взглядом, всего лишь парой рубленых фраз утихомирил смутьяншу, да ещё и заставил ту выплатить нам штраф — целый золотой. В тот вечер Карл фон Бауэр, а именно так звали нашего спасителя, проводил нас к нашему скромному домику.

А на следующее утро Карл нас встретил. Помню, тогда мое сердце при виде прекрасного принца — Карл действительно оказался князем, — забилось как безумное, я краснела, бледнела, а офицер, казалось, ничуть не замечал моего смущения, и продолжал сопровождать нас, встречая и провожая после рынка. Мы беседовали с Карлом о величии кенига, он возбуждённо размахивал руками и говорил мне, что кениграйх совсем скоро станет империей, он говорил о том, как мудр кениг и как он значителен, и совсем скоро мы будем жить в настоящем третьем Риме, достойном самого Цезаря. А я слушала и улыбалась, думаю, если бы фон Бауэр тогда читал мне японские вирши, я все равно воспринимала бы их как самые сладостные слова.

Счастье мое продолжалось ровно неделю, пока в один совершенно не прекрасный осенний день Карл не сообщил мне, что должен отбыть в полк. Так я стала почтовой невестой, так я отдала свое сердце человеку, который растоптал его. В те дни бабушка предупреждала меня, говорила, что воробей не ровня соколу, но я ее не слушала. В моем сердце, в моих мыслях всецело царил Карл, который, будто бы нарочно, подпитывал мои напрасные мечты сладкими словами.

А когда бабушки не стало, когда я устроилась служить няней в семью Греты, эти бесплотные мечты помогали мне удержаться. В письмах Карл все обещал выхлопотать себе отпуск, а я, глядя на неважного качества дагерротип, который никак не отражал изумрудных глаз моего возлюбленного, все мечтала, и когда эти недолгие побывки все же случались, места себе не находила от счастья, проводя с возлюбленным недолгие часы. Правда, для нашей свадьбы вечно находились какие-то препоны, но я все равно продолжала мечтать.

Я грезила, что мы с Карлом обвенчаемся в старой церквушке, которую построили 300 лет назад. Будет торжественно играть орган, служки будут петь хрустальными голосами, и старенький пастор наконец обвенчает нас. Вот Карл вернется на очередную побывку, все уладит, и моя заветная мечта станет явью.

Тетушка Эмма обсыплет нас рисом с солью, хоть она и старая перечница, но всегда ревностно следит за соблюдением традиций, и никто лучше нее не знает и не соблюдает правил и обычаев. Я грезила, что мы с Карлом обязательно посадим розовый куст, который станет символом новой, счастливой жизни вместе. Этот мираж, который, как я надеялась, станет реальностью, разбился вдребезги, как тончайшее венецианское стекло, не выдержавшее порывов ветра.