Весна на Луне
Шрифт:
Часто со скандалом к нам вваливалась уже упомянутая переводчица с немецкого Люда Проценко — пожилая и неистовая сталинистка, по пьяни кричавшая на моего папашу: «Ах ты ж фашист, я б тебе парасолькой проткнула!»
Несмотря на все ее проделки, а было у нее их великое множество, мои родители питали к ней необъяснимую слабость. Если папе случалось услышать о том, что кому-то нужен перевод, он всегда подкидывал эту работу именно ей. Мама рассказывала, что она потеряла во время войны всех, включая и своего ребенка, и подалась в партизаны. Потом ее схватили и каким-то чудом не расстреляли, а сделали рабой в комендатуре Гомеля, где она научилась в точности подражать голосу Марлен Дитрих. Благодаря этому при оккупационных властях ей удалось «выбиться в люди» — она давала концерты немецкой солдатне в качестве двойника Марлен Дитрих. Она и правда, если не принимать в расчет старость, была на нее похожа — широкие плечи, тяжелые веки и благородная стать. Однажды во время одного из концертов Люда выхватила гранату и бросила ее в публику. В нее стреляли. В панике ей удалось бежать. Потом ее схватили и расстреляли над братской могилой. Она упала в обморок за секунду до расстрела и очнулась ночью под горой все еще теплых тел. Ей удалось выбраться, и какой-то сердобольный молодой немец помог ей бежать. После этого опять подалась в партизаны, а уж после войны была совсем разбитой душой.
Часто Люда пела мне голосом Марлен Дитрих. Становилась на стол, туфлями сталкивала на пол все, что попадалось. Вниз летели чашки, разбрызгивая чай, книги, очки, яблоки, рукописи, бутылки, и Люда, приложив руки к сердцу, заводила «блондэ фрауэн»
Люда демонстративно кипела, когда с ней говорили не по-украински. При этом национализм ее был каким-то избирательным. Он вспыхивал вдруг ни с того ни с сего, как бенгальский огонь в руках ребенка, и так же внезапно гас. Розмовляла она украинской мовой и вдруг иногда, спохватившись и вспомнив о чем-то главном, смотрела в пустоту и, перейдя на русский, хрипло произносила: «Я слышу зов могилы». В этот момент шея ее вытягивалась и она будто и правда прислушивалась к звуку, который производила могила, вдруг распахнувшая варежку.
Люда постоянно со всеми прокуренно спорила, и больше всего с моим папой. И предметом их споров был все тот же Сталин. Споры эти были громкие, с ее стучанием кулаком по столу и брызганьем слюной, а иногда даже с битьем тарелок. Она подозревала в фашизме, антисоветчине, русофильстве и жидомасонстве буквально всех, но это не делало ее менее симпатичной, обаятельной и просто отличной старушенцией, а в глубине души так вообще — добрейшей души человеком.
Вообще-то, теперь она по-настоящему походила на сову — серый цвет лица напоминал перья. Под глазами в роговых, склеенных перцовым пластырем очках (вероятно, другого под рукой не оказалось), висели мешки-кошельки. Голос был хриплый — такой, словно училась она разговаривать у старых несмазанных дверей, а Сталина она обожала по-настоящему.
— Який мужчина був цей Иосиф Виссарионович! Який мужчина! Вах! А якого железного характеру! Вах! А статура!
В квартире у нее, шестидесятилетней, с подорванным здоровьем, хромой и неизменно эксцентричной, я и прогуливала последние годы школы, когда вдруг обнаружила в ней кладезь историй. Со своим поистине дьявольским чувством юмора Люда рассказывала о войне, которая вся сводилась к историям скабрезным и эротическим. В седьмом классе она учила меня пить красное вино, а сама, напившись, хотела всех расстрелять и поставить к стенке и остервенело стучала туфлей в соседскую дверь.
— Якщо ты хочешь узнать, о чем говорят твои соседи по коммуналке, приложи к стене стакан и слушай. Это старинный церковный способ. В стакане акустика не хуже, чем в зале филармонии, и ты сразу же услышишь, что говорят эти сволочи.
Говоря «сволочи», она, конечно же, имела в виду соседей. Вообще-то, у нее просто мания была — подглядывать и подслушивать. Подслушивала она иногда и у самих дверей. Соседи об этом знали и всегда специально для нее несли антисоветчину, а потом резко открывали дверь.
Люда при этом растягивалась в темном коридоре и проклинала их за синяки и шишки, которые хоть немного разнообразили серую поверхность ее лба, но доносить никогда и ни на кого не доносила.
Глаза ее всегда как-то бешено сверкали, пусти ее под цирковой купол — я бы не удивилась, если бы старуха эта с резвостью обезьяны стала проделывать акробатические номера.
На самом деле чувство, которое я испытывала к ней, было скрытое обожание. Люда это небрежно ценила. При ней я как будто становилась совсем другим, свободным и одновременно инфернальным человеком.
В голове моей царила путаница. Я блуждала между фантастическими отцовскими историями о Рахили и деятельным безумием моей родительницы, которая, как только я выныривала из повседневности, опять макала меня с головой в ее мокрую плесень. Я хотела оставаться в промежуточном состоянии зачарованности, в елисейских полях отрочества. И пускай это не принимали другие, мне на это было глубоко наплевать. И Люда принимала меня именно такой.
Однажды я застала ее все на том же бульваре Шевченко, когда она колотила своей клюкой несчастного Ю. А. — печального шляхтича с омарами, который так и не нашел себе женского утешения, а все ходил вздыхать к машинистке.
Кричала Люда при этом на всю улицу на чистейшем украинском языке, что предал он свою родину за польские клецки, за Шопена и за Мицкевича и что так недолго ему и немцам продаться. А я стояла в стороне, и мне было искренне жаль Ю. А., и хотя меня душил смех, я должна была радоваться избиению позорного кулинара. А потом, когда их уже стали разнимать случайные прохожие и когда по всему бульвару, подгоняемые ветром, носились листки очередной рукописи, которую нес он от машинистки, я вдруг услышала карканье Люды:
— Похотливый кобель! Позор тебе!
Подходить к Ю. А. в такую минуту было неловко. Он лежал на земле. А навстречу ему, мелкодробно стуча каблуками, спешила наша учительница физики, Светлана Карповна, женщина с желтыми волосами, лошадиной статью и лицом комара.
Эта Светлана Карповна с физикой никак не вязалась. Не вязалась она также с механикой, с трением и рвением вещества, ускорением и вращением Луны. Также не подходила она никак к изобретению машин и двигателей. И даже земное притяжение и то было ей чуждо. Обычно, взглянув на нее, можно было живо представить себе какую-то больную, немощную бабу на краю забытого богом села. Баба эта только что притащилась с поля, в котором случились у нее внезапные и никем, и даже ею самой, не предвиденные роды!
И наша эта несчастная физичка начинает собирать листки рукописи Ю. А., пачкаясь в лиловой копирке, которой здесь тоже рассыпана целая пачка, пока он позорно, всей своей чесучовой тушей валяется на земле. Разумеется, Светлана Карповна собирает кулинарные записи, повернувшись к Ю.А. своим необычайно обширным задом, что приводит несчастного Ю. А. в состояние дополнительного помешательства. Конечно же, он кричит ей:
— Дзенькую, пани! Благодарствую, милейшая! Дякую, добра жиночка!
Потом Ю. А. вскакивает с какой-то кабаньей прытью и начинает целовать ее мушиные ручки. Наша Светлана Карповна, женщина дикая и гордая и к такому бесцеремонному отношению не привыкшая, отирает о юбку слюни Ю. А., оставшиеся на ее руках от поцелуя, и начинает мордовать кулинара его же собственной рукописью.
Уводит меня от этого чудесного зрелища, от которого просто захватывает дух, откуда ни возьмись снова возникшая Люда и опять орет не своим голосом какую-то похабную, малопонятную моему детскому уху муть! Царство ей небесное!
Тогда в толстых тетрадях я писала от руки длинные списки людей, когда-либо мной встреченных, с пометкой «никогда не забыть» и неизменным предисловием: «Когда-нибудь ты должна прочитать эти списки заново, ты должна показать их другим, чтобы и они от руки переписали все имена».