Чтение онлайн

— При чем же я? Почему я?.. Он же в райкоме высказался…

— А в райком он из-за кого попал? Ты набрехала, твои дружки подхватили, реконструировали, а шерметр ваш рысцой в райком… Пошло от тебя. Не стыдно?..

— Неужели тебя не тревожит?.. Ведь исключили из комсомола…

Майка нахально перебила Агнию:

— А плюет он на комсомол!..

— Попка. Повторяешь за Региной и прочими. Вас бы выгнать из комсомола. Вруны подлые. А ты хуже всех. Ведь ты его знаешь…

— Откуда? Что ты выдумала?

— Ах, ты!..

— Подожди! — Агния, конечно, тоже злилась, но она умеет держать себя в руках. — Плохой он или хороший, твое предательство остается предательством.

— Если не скажешь правды, оставишь это темное дело…

— Ты действительно не комсомолка!

— Что вы на меня? Что я плохого?.. И зачем вы? Он мог сам позвонить мне…

— Нас ваши отношения не касаются.

Агния перебила Алену:

— Мы думали: ты не понимаешь, как безобразно получилось. Думали — захочешь исправить.

Быстрые слезки закапали на пухлый халатик.

— Его все равно не восстановят. И я ничего не могу. Ничего.

Агния настаивала:

— Хоть напиши по правде, что говорил тебе Джек.

— Не могу я… — Майка замерла, будто слушая движение в передней, заискивающе улыбнулась. — Девочки, давайте больше не надо. Давайте о другом. Я совсем неважно себя чувствую. — Мгновенно и очень плохо сыграла неважное самочувствие. — Кушайте яблоки.

Алена вскочила.

— Сама кушай. Не о чем с тобой разговаривать. Ни дружить, ни любить, ни ценить человека не умеешь. Дрянь! — Не прощаясь, вылетела в переднюю, наткнулась на полного лысоватого человека. Он слегка отступил от вешалки, сказал очень ласково:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответила Агния.

— Здравствуйте! — Алена раздраженно высвобождала свое пальто из-под мужской шубы.

— Разрешите?.. — Человек стал помогать ей и опять очень ласково спросил: — Маечкины подруги?

Привязался сладенький папа, еще пальто подаст!

— Мы с предателями не дружим.

— Что ты, Ленка! — прошипела Агния.

— Простите. — Майкин папа перекинул на руку Аленино пальто. — Предатель — это Майя? Обвинение тяжелое. Может быть, объясните?

Ух, дура, выпалила!

— Да мы уже уходим.

— Нет, прошу вас. Так нельзя. Я должен знать.

Действительно, нельзя. Зачем брякнула? Вот всегда так! Почему он показался сразу каким-то сытым, пижонистым?

Из коридора выплыли блестящие хризантемы. Майкин отец приостановился.

— У нас тут разговор… Подожди, Кируша. — Женщина громко вздохнула и ушла. Он открыл дверь. — Прошу вас.

Пришлось вернуться. Майка сначала бодро врала, потом запуталась, разревелась.

— Я что-то плохо понимаю. Помогите, прошу вас.

Почему он показался самодовольным? Прикрыв ладонью глаза будто от яркого света, Майкин отец слушал Агнию. Она рассказывала сдержанно, осторожно, видела, что человеку больно. «Черт дернул — выболтала!» — ругала себя Алена и тут же думала: «А вдруг так лучше?» Глаза у Майки плавают в слезах, мордан жалко морщится, сама жмется, словно живот болит, а ее не жалко.

— Мы считаем, что Майка не смеет отсиживаться, отстраняться. Она ведь комсомолка. — Агния замолчала.

Майкин отец опустил руку, открыл сразу постаревшее лицо.

— Что тебе грозит? Тюрьма? Пытки? Концлагерь? Неприятностей боишься. В самом худшем случае — неприятностей. Можешь отвести от человека беду, в которой, как ни вертись, виновата, и прячешься. Сердце косматое? Твой отец погиб в застенке тридцать седьмого, и самые близкие друзья не могли спасти его. Спасали, рискуя жизнью, его семью. Ты ведь этого не пережила. Откуда же трусость? — Он покачал головой и весь закачался, будто попал в паутину и не мог выпутаться.

Майка ревела навзрыд. Агния встала.

— Нам пора. Давно пора.

Прощаясь, Майкин отец, то есть отчим, сказал:

— Спасибо, девушки. Майя восстановит правду. Или это сделаю я.

Все, что хотелось, что надо было, Алена уже рассказала Душечкиной. И время уходит, но одно еще не сказано.

— Почему вы не спрашиваете о Лиле Нагорной? Я больше всех знала, дружила…

— Потому и не спрашиваю.

— Нет, я должна. Лика же случайно под машину… Она уже справилась… работала чудесно… Нельзя, чтоб ее чернили…

— И не позволим. Я протокол следствия в прокуратуре читала, с Ильей Сергеевичем Корневым беседовала. А до того еще Анна Григорьевна заходила. Познакомились. Не позволим.

Если б такие Душечкины и Разлуки были вместо Каталовых, не возникали бы персональные дела вроде Джечкиного! Многое стало бы иначе.

— Да что вы, ребята? — Валя сердито оглядела самых шумных. — Так же нельзя. Давайте спокойнее.

Алена хотела сказать: «Мы не можем спокойнее, обвиняют черт знает в чем, оскорбляют», но Сашка хмуро косился на нее — смолчала.

Володька сделал трагическое лицо.

— Маркс говорит: человек — продукт среды, — и трагическим взмахом указал на всех вокруг.

— Мы не твоя среда!

— Ты пришел к нам готовеньким «продуктом»!

— И так и живешь с двойным дном. Мы не можем отвечать, поручиться. В институте тихонький, гладенький, произносишь высокие слова, а втихую… черт знает! Тебя встречают пьяного недовцы, режиссеры, Тамарка, а всегда оказывается — ты больной и справочка, как положено. В вытрезвитель попадешь — папочка выручит и следы заметет. — Алену занесло: Володька вообще дрянь, сплетник, о ней говорил мерзости, а теперь еще его пьянство ставят в вину курсу — слова летели, как из пулемета: — Там не спрячешься за папу-маму, там все на виду. А Разлука говорил: не смеем обижать зрителя своим поведением. Ты не просто не нужен, ты совершенно отрицательная величина…

— Раньше твоего Разлуки это Станиславский сказал! — огрызнулся Володька, тут же сладко взглянул на портрет Станиславского. — Не хуже тебя знаю. Кроме того, я комсомолец! — произнес он трогательным голосом и едва заметно повел глазом на Джека.

— Ты подлец!

— Случайный обладатель комсомольского билета!

— Ханжа!

— Ребята! Собрание или кухонный скандал?

— Не можешь сдержаться — уходи из аудитории, — сказал Олег, даже не глянув на Алену, и спросил: — Можно мне, Валюха? Неужели ты, Сычев, не понимаешь? Никто не заставит нас взять тебя в театр, как бы ни колдовали твои родители и каких бы высоких слов и клятв ты ни произносил. Мы тебе цену знаем.