Чтение онлайн

— Больше не выберем. У Ахова никто не мог отнять его силу — деньги, а Буняева, Каталова… — ведет что-то свое Тася.

— Ты, кажется, мне объяснила, что советская власть лучше царской? Ой, спасибо!

— Да ну!.. Всегда просмеиваешь, — бурчит Тася.

Алена берет ее за локоть.

— Не в том дело, что можно снять или не выбрать. Надо ведь, чтобы человек не мог, не хотел — понимаете! — не хотел давить, подчинять другого. Не хотел — ни в работе, ни в дружбе, ни в любви… — «Завтра в первую же переменку позвонить… Год почти не видала, ровно ничего не знала — и вдруг… Почему позвонила? Чудо. Он сам чудо!» Алена чуть не рассмеялась.

— Воспитывать-то как же без подчинения?

Тася упорна, не уступает. Как ей объяснить?

— Одно дело, влиять убеждением, примером, а другое — давить, угнетать. — Жесткий, будто раздраженный голос.

Это Владлен Жилин — сменный инженер цеха, лучший из трех исполнителей Ахова. До сих пор, кроме текста роли, Алена едва ли слышала от него две-три незначительные фразы. Взгляд острый, холодный, недоверчивый; иногда хотелось спросить его: «О чем вы думаете?» И что-то мешало. Алена приготовиласъ его слушать, но заговорила Наталья Викентьевна:

— Прикрикнуть, припугнуть — скорее да попроще, чем уговаривать. Грубость у нас из моды не выходит. А что толку-то? Что получается? Душу на обидах изнашиваем.

— Почему наука не придумает машинку: как сгрубил, так тебе сразу язык пришпарит, — вставляет Кирилка. — Отвыкли бы.

— Наука мировые проблемы решает, а это — мелочь.

Почему Владлен смеется так зло?

— По-вашему, хорошо, чтоб людей воспитывали машины?

— Было бы спокойнее, точнее…

— Штамповать людей, как детали станка?

— Разве можно всех под одно? Каждое дерево по-своему растет, каждая душа своим цветом расцветает. У меня вот четверо — ни один на другого не похож. Разве можно — всех под одно? Только уродовать.

— Штампованная вежливость была бы лучше многокрасочного хамства.

— Опять на своего конька, Владик!

— Урод, Наталья Викентьевна.

— Не такой урод, как себя показываешь.

— Молчу — вам виднее.

— А ты не молчи, говори, да душевнее — не злись.

Пожалуй, он злой, а не холодный.

— Отца у меня арестовали в тридцать седьмом. Мы с матерью сразу оказались в пустыне. Тетка, родная сестра отца, назначала нам свидания на улице. В школе я стал как прокаженный. Институт кончил уже в пятьдесят втором. И после войны, после двух ранений, с орденами, медалями, все равно мне отца вспоминали. Не скоро забудешь, Наталья Викентьевна.

Колонна грузовиков, грохоча, нагнала их, и разговор оборвался. У моста прощались.

— Вы и дальше пешком? — спросил Алену Жилин.

Выскочил из футляра, разговорился и остановиться не может. Жалко его.

— Да. Нам по пути?

На мосту гремели трамваи, машины — говорить было нельзя. Пожалуй, лучше бы идти одной, да все равно уж. Странный Жилин: работает с охотой — цех второй год держит переходящее Красное знамя, начитан, театр знает и живопись, внешность вполне… Нос длинноват, как у Гоголя, и сам щуплый, но в общем ничего. Одевается модно, без дешевки, а какой-то неухоженный, неприткнутый, какой-то переломанный. Жалко его. Ему лет тридцать пять… Ну и что? Глебу тридцать пять — так что? Завтра скажет: «Вас слушают…» Алена засмеялась.

— Удачная сегодня репетиция. И вы хорошо… особенно с Ипполитом. — «А я-то вчера Дуню загрохала». — Конечно, главное, как в жизни, так и на сцене, — ощущение свободы.

— Какая свобода? Если вокруг столько подлости, ханжества, все уродливо, грубо, жестоко.

Что он взорвался? И такое застарелое раздражение. Жалко его.

— А вы не жестоки?

— Я не толстовец.

Нет, бывает же он добрым.

— Ну, а что вы любите?

— Черный кофе с мороженым.

«Хочешь ломаться — черт с тобой!» Алена смотрела по сторонам, будто шла одна. И чувствовала: Жилин ждет, чтоб она заговорила. Опять стало жаль его. Мост кончился. Алена приостановилась.

— Мне направо.

— И мне.

Опять шли молча. Широким снежным полем с лиловыми тенями лежала река, а вокруг огни, огни, огни… Вот здесь на парапете над тихой водой сидели с Лилькой в последнюю ночь ее жизни — теплую белую ночь без огней. Никто не заменит Лильку.

Под светофором пришлось долго стоять.

— Вы думали, я собираюсь вам «душу открывать»? Кому это нужно? Душу! Гораздо спокойнее, когда люди поглощены заботами о вкусной и здоровой пище, домашнем уюте, красивой одежде, а их духовные запросы исчерпываются телевизором. Так всем спокойнее.

— Почему вы пришли в драмкружок?

— От скуки.

Лилька — умница: «Со скуки можно в церковь ходить, можно пакостить». И рыжий Тимофей ночью в степи говорил… Бросовый Гошка в Верхней Поляне со скуки пил до потери сознания. Галочка-полевод насмешила безапелляционным заявлением: «Когда скучно, то лично меня это ничуть не воспитывает».

В эту поездку, в Бийске, на строительстве промышленного городка, бригадир штукатуров Ася провожала их на ночлег в женское общежитие. Славная девушка, застенчивая, взгляд детский, удивленный. На вопросы отвечала коротко, а уходя сказала:

— Интересно играете. Очень интересно. Почаще бы. Скучно у нас живут.

Алена спросила:

— А ты?

Ася усмехнулась:

— А мне не скучно. Спасибо вам. Спокойной ночи вам.

Она открыла дверь, легкую косынку с ее плеч сдуло на пол сквозняком. Ася наклонилась, из-за ворота строгой закрытой кофточки выскользнул крестик на шнурке. Ася подхватила его, зажала в кулаке у шеи, торопливо подняла косынку. Глаша захлопнула перед ней дверь.

— Ты что же, верующая?

Ася съежилась, смотрела в пол, прижимала кулак под шеей.

— Что ты боишься? Мы ведь не побежим заявлять.

Она разговорилась не сразу, а ушла от них под утро. И ни в чем не уступила. Весь смысл существования — за гробом. На земле жизнь тусклая, скучная. Она работает старательно, о девочках своей бригады заботится, потому что надо жить праведно, иначе не попадешь в светлый рай.

— А девочки твои тоже кресты носят?

— Я не агитирую.

Алена спросила:

— А какой он, этот рай, ты знаешь?

Ася чуть прикрыла глаза, будто ветер душистым теплом подул в лицо: