Чтение онлайн

Со временем так и случилось. Появился молодой человек по имени Петр (если честно, не очень-то и молодой для нашей двадцатилетней хохотушки – тридцать три годика, аккурат Христово озарение), и остался с ней навсегда. Вечером после вечеринок забирал на машине, утром подвозил на занятия, однажды даже присел с нами за столик, когда мы отмечали успешно законченный семестр. Милый, обходительный с дамами, остроумный, поддерживал наши пустые студенческие диалоги и даже иногда уводил их в совершенно иное, интересное для нас, русло. Словом, хороший парень, и дай Бог нашей Наталке всего самого большого и светлого…

Но однажды я увидел, как она плачет. Она сидела на первом этаже под лестницей, где мы раньше курили, пока ректор не издал указ курильщикам убираться на улицу. Наталка запрет нарушила, дымила сигаретой, присев на драном диване. На мои вопросы она отвечала крайне неохотно, но когда рассказала все, заплакала горючими слезами. Я был первый (и, к слову, единственный), кто видел ее слезы.

Петр оказался женатым человеком. Причем не просто женатым, но и обладателем двух взрослых детей – сына десяти и дочери семи лет. Более того, он собирался бросить их и уйти к Наташе. Новость эта, как уже упоминалось, одновременно и шокировала, и обрадовала меня. Ничто так не воодушевляет неудачника, как неудачи ближнего.

Однако «радость» моя длилась недолго.

Плакала Наташа от того, что в любом случае собиралась принять предложение Петра выйти за него замуж. Она горевала, осознавая, что оставляет без отца двух очаровательных детей. Она знала, что вонзает нож в спину незнакомой женщине. Возможно, женщина эта достойна была и пыток на дыбе, Петр ничего о ней не рассказал – ни плохого, ни хорошего – но от угрызений совести Наталью это не избавляло. Наташа плакала у меня на плече минут пятнадцать, а под конец, успокоившись, на мой вопрос «Что ты решишь?», ответила: «Я выйду за него. У меня нет выбора».

Тогда я не стал глумиться над ее уверенностью в отсутствии иных вариантов, но теперь, спустя годы, знаю: иногда у тебя действительно нет выбора. Точнее, любой выбор – говеный. Уж простите за мой французский.

Мы гуляли на свадьбе. Гостей было немного, остановились на самых близких друзьях, в число которых входил и я. До определенного момента свадьба была шумная и веселая. Петя пригласил своих детей от первого брака, но пришел лишь сын, а дочку не пустила мама (впоследствии я узнал, что дочку откровенно настраивали против отца, и отношения у них пришли в упадок). Где-то через пару часов после начала торжества начались поздравления друзей и близких. В числе родственников жениха обнаружилась странная бабка, с которой Петр не был близко знаком.

Она была похожа на ведьму.

– Желаю тебе, Петенька, – сказала бабушка, поднимая бокал с красной жидкостью, – узнать ту же горечь и ту же боль, какую узнала брошенная тобой супруга. А тебе, невестушка молодая, не Бог будет судья…

Взмахнула бокалом, разбрызгала мерзость свою бордовую и ушла из зала. Лишь всеобщее оцепенение не позволило поймать старуху и скрутить на месте.

Кое-как догуляли до конца. Наташка от души умылась слезами, а Петя оборвал телефон, пытаясь докопаться до автора этой сцены. Жена его всячески отрицала свою причастность, но едва ли старуха могла явиться на чужую свадьбу по собственной инициативе.

В общем, напились тогда на свадьбе изрядно, но постепенно успокоились. А потом новобрачные стали вместе жить.

Мы вскоре закончили университет. Наташка защищала диплом уже на седьмом месяце беременности. Осенью того же года родилась у нее замечательная девочка, пухленькая, глазастенькая и, по слухам, такая же шустренькая и жизнерадостная, как и ее мама. Назвали Лизаветой. Я особенно не следил за их судьбой, лишь иногда перезваниваясь или слыша какие-то новости от общих знакомых. В целом, слышал только хорошее. Петр начал строить дом за городом, поддерживал как мог своих ребятишек от первого брака, сын часто бывал у них в гостях. У Натальи дела тоже шли в гору…

С маленькой Лизаветой я встречался лишь дважды. В первый раз – когда мы с друзьями приходили к Наташке в гости после возвращения из роддома… а второй раз уже после похорон. Когда девочке исполнилось пять, Наташка умерла от опухоли головного мозга.

На кладбище приехал чуть ли не весь наш курс. Плакали все, в том числе и я. Наташа не изменила себе, продолжала улыбаться даже в гробу, подставив бледное высохшее лицо под солнечные лучи. Мне казалось, что невозможно ненавидеть Господа Бога сильнее, чем я ненавидел его в тот момент, на кладбище, но я понял, что ошибался, когда вечером в опустевший дом родная тетка Петра привезла Лизавету. Ребенок приехал домой радостный, а мамы не оказалось на месте.

– Мама уже приехала? – спросила девочка.

Взрослые понимали, что бесконечно отмахиваться сказками не удастся, поэтому решили аккуратно сказать правду.

– Мама не приедет, Лизонька. Она на небе…

– А когда она придет с неба? – заподозрила неладное Лиза. – Она мне обещала…

Так я и не узнал, что именно Наташка успела перед смертью пообещать дочке. Лиза не закончила фразу, застыла с остекленевшими глазками. Очевидно, вспомнила разговоры, которые время от времени вели с ней мудрые взрослые, сопоставила факты – ухудшающееся самочувствие мамы, круги под глазами, долгие дни, проведенные в больничной палате… и чудовищное горе в тот же миг обрушилось на хрупкие детские плечики.

– Мама!!!!! – вопил ребенок, вырываясь из объятий отца. – Отпустите меня к маме!!!!! Я хочу на небо к маме!!!!!!

Истерика продолжалась больше часа. Я не дождался конца, бежал из квартиры. Вдвоем с бывшим однокашником мы пили коньяк из горла в ближайшем парке. Я был твердо уверен, что никогда не забуду этого крика…

…Так и не забыл. И вспомнил о нем именно сейчас, когда впереди остался последний вагон и локомотив. И еще вспомнилась фраза Наташки, произнесенная с улыбкой человека, обреченного на короткое счастье: «У меня нет выбора».

Она была права, иногда у нас действительно нет выбора. Точнее, любой выбор – говёный. Мне предстояло убедиться в этом в самое ближайшее время.

Последний вагон преодолеваю без препятствий. Елочных украшений здесь нет, все довольно аскетично – бледный свет ламп, унылая обивка кресел. Как и было сказано, волшебству конец, праздник заканчивается. Хотя, если не ошибаются мои внутренние биологические часы, которые, как кажется, не очень пострадали при перемещении в астральном пространстве, сейчас вечер тридцать первого декабря, идут предновогодние гулянки, все нормальные россияне нашинковали в тазы оливье, селедки под шубой, заморозили побольше холодца и водки и с нетерпением ждут боя курантов, когда можно будет придумать себе какое-нибудь новое счастье, будто старое уже освоено и распилено, как государственный бюджет. Не будет никакого нового счастья, ребята, волшебство закончилось в этом мире и всех прочих мирах, включая отвоеванное у Саурона Средиземье и потерянный Роландом Гилеад. Сохранить бы то, что было даровано, не упустить бы, оставить там, где лежало – вот было бы счастье…

Выхожу в тамбур первого вагона. Огни у меня за спиной сразу гаснут, как свет в опустевшей аудитории института после ухода уборщицы, и я остаюсь в полутьме. По моим соображениям, должна установиться полнейшая темень, но автор аттракциона решил, что так я не смогу добраться до цели, и пустил откуда-то тонкую струйку лунного мерцания. Поезд грохочет по-прежнему, скорость приличная. Слава богу, никто больше не лупит нас своим гигантским чешуйчатым хвостом.

Я перепрыгиваю сцепку, едва не зажимая уши от грохота, и вскоре оказываюсь во внутренностях локомотива. Впереди – длинный узкий коридор, заканчивающийся дверью. Я медленно двигаюсь вперед. Гул стоит невероятный, справа и слева от меня за решетками размещаются чудовищные механизмы, все эти двигатели, генераторы, трансформаторы, прочие электрические аппараты. Все это ужасно интересно, и в другое время и другой обстановке я, пожалуй, задержусь для ознакомительной экскурсии, но сейчас мне нет никакого дела до устройства электровоза, я смотрю лишь вперед, на дверь кабины машиниста. Интересно, кто там? Машина не может двигаться сама по себе, ею наверняка кто-то управляет. Что я ему скажу? О чем спрошу? Приставлю указательный палец к горлу и прошепчу зловеще: «Не двигаться, это угон, вези меня в Лондон…»? Смехота. Я не очень представляю, зачем пришел сюда, но говорить моему водителю явно что-то придется, иначе зачем я вообще сюда перся?