волчья жизнь, волчь законы...
Шрифт:
Потом он с дедом идёт на поле. Горячий, струящийся воздух. Сухая земля. Длинные плети золотисто-оранжевых тыкв, желто-бурых огурцов. Маленькие, полосато-черные арбузы. Могучий дед, раздевшись до пояса, широкими, уверенными движениями косит траву. Срезанная острым лезвием косы, трава ровными, дугообразными рядами ложится на землю. Сергей хочет попробовать, он просит деда, чтоб тот разрешил ему покосить. Дед даёт ему в руки длинную косу; держа его за нежные ручонки, направляет его робкие, несильные движения. Трава падает на землю, чем вызывает бурный восторг мальчика. Потом он ест яичницу-глазунью, которую изготовила ему прабабушка. А желток деревенских яиц необычайно густой, огненно-красного цвета.
И снова воспоминание…
Его сознание моментально переносится во Львов, отдалённый от Липецкой земли более чем тысячью двумястами вёрст.
Залитая солнцем, шумная, яркая Площадь Рынок необычайно красива. Это центральная площадь Львова – сердце города. Здесь городская Ратуша, с двумя, стоящими на задних лапах белокаменными львами у входа. Положив передние лапы на высокие щиты с завитками, как у пергамента, львы грозно охраняют высокие арочные своды и дубовые двери с диковинными коваными ручками. Именно здесь, в Ратуше, политической элитой Львова, принимаются решения, которые оказывают серьёзное влияние на внутреннюю политику не только Западной Украины, но и в целом – на решения Киева. В центре Ратуши, устремившись в небо, возвышается башня высотой в 65 метров. Она увенчана острым золочёным шпилем. Когда-то на нём крепился флигель в виде льва – герба города, а сам шпиль венчал одноглавый орёл - герб Польши, а потом двуглавый орёл – герб Австрии. Сейчас на шпиле, развеваясь на сильном ветру, полощется жевто-блакитное знамя – герб нынешней, независимой Украины. С четырёх углов ратуши стоят бездействующие фонтаны. Они были построены ещё в конце XVIII столетия. Каждый фонтан имеет восьмигранную чашу, которая находится в центре звезды, выложенной красным и черным камнем. В центре фонтанов – статуи Нептуна, Амфитриты, Дианы и Адониса.
Со всех сторон площадь, вымощенную квадратным чёрным камнем, теснят старинные четырёх и трёх этажные дома. Все они стоят сплошной стеной, вплотную друг к другу. Ещё в XIV столетии действовало правило, согласно которому представили нешляхетского сословия – ремесленники, лекари, купцы – имели право строить на этой Площади дома с тремя окнами на фасаде. Исключение составлялось только для шляхты и духовенства. Эти привилегированные сословия имели право воздвигать дома с шестью фасадными окнами. В конце XVI столетия львовские патриции заказывали проекты домов у итальянских зодчих. Каждый дом на Площади имел неповторимый архитектурный облик и свой цвет.
У Площади Рынок была древнейшая история…
В 1410 году сюда привезли 52 боевых знамени Тевтонского ордена, захваченных в качестве трофеев в битве под Грюнвальдом. Согласно древнему обычаю, знамёна поверженного противника были брошены в грязь и затоптаны конскими копытами и солдатскими ногами.
Здесь, на этой Площади, в 1578 году был казнен украинский вождь Иван Подкова. Эшафот был застелен соломой. Увидав это, гордый патриот Подкова дерзко спросил: «Неужели я не заслужил у Польши большего?» Согласно легенде, эшафот был тотчас же поверх соломы застелен коврами. От самой тюрьмы до лестницы эшафота.
В 1707 году, в одном из домов Площади Рынок, трижды останавливался Русский Царь Петр I, приезжавший во Львов на переговоры с польской шляхтой.
В 1848 году, во время революции в Австро-Венгрии, Площадь была захвачена ремесленниками и студентами, возведены баррикады. Но бунт был жестоко подавлен. генералом Гаммерштейном, отдавшим приказ артиллерии бомбить Рынок.
От Площади в разные стороны отходило целых восемь улиц – Галицкая, Сербская, Русская, Ставропигийская, Друкарская, Краковская, Шевськая и Катедральная площадь. Это было необычайным явлением в практике мирового градостроительства. Обычно от площадей отходит две-три-четыре улицы, а здесь было целых восемь. На каждой из этих улиц стояли дома, построенные ещё в XIX и XVIII столетиях. Русская улица упиралась в Подвальную улицу, где на углу возвышалась красивая Успенская церковь с высокой, пятиярусной, колокольней и каплицей Трёх святителей. Трамвайные линии Подвальной улицы тянулись мимо Городского Арсенала – памятника средневековой архитектуры. Сейчас там располагался оружейный музей. Сергей мысленно сейчас ходил по его коридорам, устеленным мягкими зелёными коврами, глядел на почерневшие кольчуги, блестящие алебарды, мечи, изогнутые сабли с позолоченными эфесами. Трогал ругами толстые чугунные пушки, тяжёлые, изъеденные временем ядра, любовался кремниевыми ружьями и пистолетами…
Если пойти в другую сторону, мимо Кафедрального Собора, с турецкими ядрами на стенах, узкой улочкой, мимо каплицы Боимов со скульптурой на куполе, изображавшей скорбно сидящего с терновым венком на голове Иисуса в Гефсиманском саду, на улицу Театральную, а потом через площадь Ивана Подковы, мимо Костёла иезуитов, можно было выйти на Проспект Свободы.
Это был самый широкий и красивый Проспект во Львове. Раньше, при коммунистах, Проспект, как и положено, в Советском Союзе, был назван именем Ленина. В 1991 году он был переименован.
Проспект начинался от площади с внушительным памятником Адаму Мицкевичу, красивыми фонтанами с серебрящейся водой, и заканчивался, упираясь в центральный фасад Оперного театра. Проспект Свободы был необычайно зелёным, с высокими густолиственными деревьями, отбрасывавшим прохладную тень, с резными лавочками. Здесь, недалеко от памятника Тараса Шевченко, постоянно собирались украинские националисты, торговали своей литературой, значками, флагами, ругали коммунистов, Сталина, евреев, Россию, Польшу, Австро-Венгрию... Здесь проходили оживлённейшие идейно-политические споры о месте Украины в современном мире… Дальше на лавочках, в прохладной голубой тени, равнодушные к этим спорам, сидели любители шахмат, шашек, домино, играли на деньги, разбирали знаменитые партии и обсуждали, как следовало сыграть Карпову в матче с Каспаровым…
Сергей мысленно сидел на этих лавочках, любуясь Оперным Театром, скульптурами над центральным его входом. За театром влево круто поднималась вверх, к цирку, к костёлу Святой Елизаветы, Городецкая улица. Самая длинная улица города, то же отмеченная в Атласе автомобильных дорог.
Дробышев вдруг задумался. Так, где ж его Родина? Новомещанская земля, на которой он родился? Тихий уездный городишко Вельяминовск, с зелёными улицами, густыми садами, окружённый полями сахарной свеклы и пшеницы, подпираемый с востока рекой Усманкой? Или милый сердцу, яркий, шумный, сказочно красивый, миллионный Львов, где прошли его детство и юность? Где это всё, в другом, далёком мире? Мире, свободном от сапог и казарм, приказов и нарядов… Он отрезан от этого чудного мира серыми стенами больничной палаты, высоким забором дивизии, где ему торчать и чахнуть здесь ещё полтора года.
За свои неполных девятнадцать лет он видел много городов…
Но краше, милее, роднее Львова… больше не было ничего.
Он мучился и сильно тосковал по этому, как теперь ему казалось лучшему городу на земле…
Глава 35
Жизнь в палате стала веселее с появлением нового человека.
Валентин Погорельский по сроку службы прослужил год. Но из этого года в части он находился не более двух месяцев. Не смотря на этого, был он живой легендой, и слава о нем летела по всей дивизии, обрастая все новыми подробностями и деталями.
Призванный со Львова, Валентин после «карантина» по распределению попал в роту охраны. Когда его во вторую ночь подняли «деды» (в первую «молодых» обычно не трогали, давая время освоиться) и хотели вместе с другими «шнэксами» «построить», Погорельский сделал то, что очень редко происходит в армейских подразделениях: он нагло и грубо наплевал на все сложившиеся неписанные солдатские традиции.
Старослужащий сержант Якушев шёл вдоль строя и через одного «пробивал фанеры» новобранцам. Дело происходило так…
– Грудь к осмотру!
– Фанера трехслойная, грудь бронебойная, образца, 1975 года выпуска, к осмотру готова! – сухо, по-военному четко отвечал «молодой».
Сержант наносил удар в грудь.
«Молодой», сгибаясь под тяжестью удара, хватал ртом воздух, отвечал:
– Отдачи нет, откат нормальный, гильза упала в ящик!
И сержант шёл дальше.
Очередь дошла до Погорельского.
– Грудь к осмотру!
Насмешливо глядя в глаза сержанту, Валентин нагло спросил:
– Слышь, дядя, а не пошёл бы ты на х…?