Волки и вепри
Шрифт:
— Эй, арфист! — крикнул Лемминг. — Твоё добро?
— Да какое там… — отмахнулся тот раздражённо. — Вот моё! Всё, закрываем лавочку…
Дважды просить не пришлось.
Викинги оставили пылающий храм далеко позади, когда Хродгар спросил Бреннаха:
— За что они тебя?
— Нарушил ихний закон, — чужеземец вполне сносно говорил на Скельде, хотя и хуже геладцев: было заметно, что это не его родной язык. — У них в своде законов написано: «За одну сломанную ветку в нашем лесу — одна сломанная кость чужака». Я не знал. Откуда мне было?.. Но прежде хотели вынуть глаза: я увидел ихнее святилище, а это тоже нельзя. Не по закону. Как там говорили в древние времена: «Dura lex sed lex», верно?
— А ты вообще из каких краёв?
— Из… из далёких, — растерянно проговорил Бреннах. — Из тех же, что и вот этот человек, — указал на Хравена. — Расспросите его, где находится остров Ирландия — я пояснить не сумею.
— Ладно, оставим это, — махнул рукой Хродгар: чародей так и не рассказал им, откуда прибыл, за все семь зим их знакомства, хотя и обещал. — Как ты тут очутился?
— Это тоже долгая и запутанная история, — уклончиво молвил Бреннах. — Пусть ваши люди считают меня безродным бродягой. Ибо, как доводилось слышать, подобного народа всегда в избытке в боевых союзах, отправившихся в набег.
— Ты просишь принять тебя в банду? — уточнил Хродгар.
— На время вашего похода, — кивнул Бреннах.
— А что ты умеешь делать?
— Я играю на арфе, — с достоинством заявил чужеземец, легонько хлопнув по торбе, из которой торчали обгоревшие рога лиры.
— У меня в отряде двое арфистов: Хаген и Самар, — заметил Хродгар. — И я хотел бы надеяться, ты играешь лучше ихнего. Ты принят, раз уж так дело повернулось…
Отбыли викинги несколько дней спустя. После того, как в заливе показались первые корабли из крепости-гавани Фаэлор. Да и на берегах оживилось движение: местные владыки соизволили послать войска для усмирения пришельцев. Когда над водой засеребрились косые паруса боевых ладей-«единорогов», а между ними заскользили юркие гребные долблёнки с чайками на носах, Арнульф коротко бросил:
— Уходим.
Остальным вождям похода то решение не показалось достойным одобрения. Мол, как это так: только вошли во вкус, только началось веселье, как уже надо уходить! У нас, мол, больше тысячи бойцов на трёх дюжинах кораблей, из нас каждый стоит десяти сидов, а мы удираем, словно зайцы, даже не переведавшись парой ударов с неприятелем! Немного нам чести в этом походе, немного доблести явим и меньше стяжаем славы, чем хотели, коли нынче не примем бой!
— Уходим, — повторил Арнульф. — Добычу — на борт. Живо! Да передайте мой приказ на южный берег залива, а то Франмар глухарём скажется, а я буду виновен…
Франмар Беркут, под началом которого вторая половина войска грабила на противоположном берегу Блумвика, всё понял с первого слова, и вскоре корабли подняли якоря, сбиваясь в стаю. Одни — с людьми на бортах, иные — с добычей: главным образом, с козами, овцами, коровами да лошадками. Эту часть добычи пока не делили: было решено отвезти на острова и пустить на зимний прокорм, а что останется, раздать поселянам. Однако Раудульф конунг рвался в бой, а с ним и Эйлим королевич, и, вопреки воле Альма, своего наставника, юный Хельги Убийца Епископа, и младший Хроальдсон на драккаре «Армод»… Одумались только тогда, когда узрели десятки «чаек» и «единорогов», а над ними — три величественных дромунда с орлами на носах. Огромные корабли шли на всех парусах, раскачиваясь из стороны в сторону, набирая скорость. Грозным оружием оказались те сторожевые птицы волн, в чём скоро все убедились. «Армод» оказался ближе других к скиптунгу сидов, чем те не замедлили воспользоваться. Сразу на двух дромундах вспыхнули разноцветные огни, и сотни стрел отправились в полёт. Два радужных моста раскинулись над заливом, сходясь на палубе «Армода». Разрывая паруса, снося такелаж и людей. И — превращая корабль в огромный факел, погребальный костёр для викингов.
— Довольно ль вам этого? — пробормотал Арнульф себе под нос.
Его мало кто услышал.
Зато все слышали горестный крик Эрленда, старшего брата Эрлюга. Все слышали, как он повелел разворачивать «Хермод» и идти на подмогу. И все слышали, как с «Руки Тьорви» донёсся голос Франмара хёвдинга:
— Лучники — на нос! Убрать парус. Гребцы — обратный ход!
— Что ты задумал? — окрикнул Арнульф вождя хрингвикингов.
— Отходите, а мы вас прикроем, — был ответ, — Олаф говорит, у него есть подарок для сидов…
…Олафом Безродным звался один человек, который прибыл с хрингвикингами. Прозвали его так за то, что он не мог точно сказать, кто его отец. Однако он был свободным, и никто не попрекал его низким родом. Носил этот Олаф и другие прозвища: Берсерк, ибо он был берсерком, Красавец, ибо он был статен и хорош собою, Хаммарваль [26] , ибо сражался тяжёлым железным молотом по имени Небесный Утёс, и, наконец, Чародей, ибо он был чародеем и слыл одним из лучших учеников Видрира Синего из Золотого Совета. В Хринг Свэрдан Олаф упражнялся в кузнечном ремесле, а в поход отправился просто так, веселья ради. Ему не было ещё и тридцати зим, но доброе имя он уже успел стяжать, и с ним мало кто искал вражды…
26
«Падающий Молот», от исл. hamarr — «молот» и fall — «падать».
…И вот этот самый Олаф, стоя на носу «Руки Тьорви», поднёс к губам рог, когда два драккара отбились от стаи и повернули выручать незадачливых соратников.
— Заткните уши, — посоветовал ученик Видрира Синего с ухмылкой.
А потом набрал полную грудь морского ветра — и выдохнул в рог.
О, как загудело море, откликаясь на зов! Эхо отразилось от берегов, срывая траву со склонов, сдувая песок с камней, сметая бронзовую листву с крон. Вспенились волны, точно табун белогривых коней, и с неба рухнул гром, оглушая смертных и бессмертных. А с громом — и тугая, упругая завеса ливня. Только что небо было чистым — и в следующий миг почернело, набухло сизым выменем тысяч тучных коров. Ревела небесная скотина, изливая вместо молока столбы воды, сверкали молнии, будто ветвистые рога горних оленей и быков. Огонь, охвативший было «Армод», исчез в мгновение ока. «Хермод» развернулся, спускались на воду лодки. Люди Эрленда подбирали раненых, привязывали канаты к повреждённой ладье: не бросать же хороший драккар. Борта целы, а парусов и вант можно прикупить потом.
Сейчас главное — убраться отсюда, да поскорее!
Сиды оставили отступающих без внимания и набросились на «Руку Тьорви». Дромунды разворачивались, подставляя широкий борт, обманчиво беззащитный, словно китовый бок под гарпуны охотников. Первые стрелы отравились в полёт, не находя, впрочем, вожделенной добычи: корабли сильно качало.
— Думается мне, — процедил Франмар, криво усмехаясь, — наш струг недаром носит своё имя.
— Быть может, — кивнул Олаф, отложив рог и перехватив обеими руками свой чудовищный молот, — но Тьорви свою руку вложил в пасть волку, а где ты тут видишь волков? Одни куры да рогатые лошади! Нет, Тьорви не сегодня лишится разящей десницы [27] . Хэй, дорогу!
27
Корабль Франмара называется «Рука Тьорви»; здесь Тьорви — имя божества, которое соответствует известному в нашей традиции Тюру/Тиу (в честь которого, между прочим, в германских языках называется вторник). Согласно «Эддам», у Локи было несколько детей, порождённых им с великаншей Ангрбодой, в числе которых был и чудовищный волк Фенрир. По какой-то причине асы не могли его убить и решили обезвредить, связав особой цепью. Они попросили Фенрира постоять спокойно и не дёргаться: мол, мы хотим опробовать, насколько крепкой вышла цепь, попробуй, дескать, её разорвать. Фенрир сказал, что позволит связать себя, если кто-нибудь из асов поло-жит руку ему в пасть: мол, если я не смогу разорвать путы, а вы не захотите меня освободить, я эту руку откушу. Вызвался Тюр, сын Одина (по другой версии — великана Хюмира), бог судебных поединков и «правильной», статусной войны. Фенрир не смог разорвать цепь, асы его не освободили, и волк откусил Тюру руку. Аналогичный миф бытует, судя по реплике Олафа, и в отношении божества Тьорви.
Стрелки потеснились. Олаф тряхнул головой, откидывая с лица налипшие золотистые пряди, спустился на палубу, а затем шагнул за борт. И — устоял на зыби, словно на льду или иной тверди. Все так и ахнули: мало кто из хрингвикингов слышал о том, как Белый бог во время оно ходил по воде, аки посуху. Да и как было смертному чародею тягаться с божеством? А тот и не тягался: заревел, перекрывая шум дождя боевым кличем, размахнулся и обрушил Небесный Утёс на морскую поверхность. От удара вздрогнула вся бухта, море взбурлило, порождая чёрный блестящий вал — от берега до берега в ширину, и до самого неба — в высоту. Исполинская волна мигом преодолела расстояние от драккаров до кораблей сидов и накрыла их, погребая в кипящей пучине. Ломались мачты, провисали паруса, тяжёлые от морской воды, борта скрипели от столкновения ладей. «Чайки» переворачивались, шли ко дну, «единороги» вертелись, как щепки, бестолково тыча витыми рогам в небо, и слышалось отчаянное ржание в скрежете древесины. Досталось и сторожевым орлам: плавучие крепости ходили ходуном, сбрасывая за борта моряков. Олаф удовлетворённо кивнул и вернулся на драккар.
— А вот теперь, — сказал он, отирая лоб, — если им найдётся чем ответить…
— На вёсла! — зычно кликнул Франмар. — Уходим, уходим, живо!
Сиды опомнились быстрее, чем хотелось бы. Пока дромунды заново разворачивались, «единороги» устремились в погоню, грозно наставив рога. Ходу им было не занимать. Дождь шёл на убыль, ветер и волны затихали. На «Свафнире» и других драккарах заметили это, но возвращаться не стали: слишком далеко ушли. Арнульф лишь выругался сквозь зубы.
А Бреннах Мак Эрк ругаться не стал. Он отложил весло, расчехлил свою рогатую арфу и начал играть. Хродгар хотел было его одёрнуть — уж какая тут музыка, за весло вернись! — но Хаген заметил мельком, как в глазах арфиста вспыхнуло пламя, знакомое, жестокое и прекрасное, от которого плавятся горы и зажигаются звёзды — и громко произнёс: