Чтение онлайн

Едва не плакала. Раскраснелась и была чудо как хороша. Хаген обнял её, крепко прижал ко груди, у всех на виду. Зарылся лицом в её волосы. Горячо прошептал ей на ухо:

— Что делать? Я скажу тебе, что -

— Что ты можешь сказать мне? — повторил Хаген. — Молви: failte, failte, muirn is clu dhut! [36]

— Да ну тебя! — сдалась Игерна. — Что б хорошее выучил…

— Эй, братец-лемминг! — раздалась знакомая хрипотца. — Хватит сырость разводить. Иди, там тебя Олаф спрашивает.

— Олаф который? — обернулся Лемминг.

— Олаф Безродный, — усмехнулся Хравен сейдман, — и я не советую тебе мешкать.

— А чего это он тут забыл? — удивился Хаген, выпуская Игерну из объятий.

— Идём-идём, — поторопил колдун. И добавил уже в переходе, — ничего-то ты не знаешь, Хаген Альварсон, муж державный, как я погляжу! Завтра вечером будет большой совет, и Арнульф весьма рассчитывает на твоё присутствие. Так что ты уж постарайся не умереть.

— Ну ты-то всяко меня поднимешь, не так ли? — съехидничал Хаген.

Чародей ничего не ответил.

Хаген же — наконец-то! — устыдился в сердце своём.

Олаф Падающий Молот, прозванный, помимо прочего, Безродным, прибыл на Гелтас накануне вечером по делу, о котором будет сказано позже. Теперь же, обменявшись с Хагеном приветствиями, протянул ему длинный тяжёлый свёрток:

— Я слыхал, ты отправляешься на хольмганг с самим Рагнвальдом Жестоким? У меня будет к тебе просьба. Сидел я в Хринг Свэрдан и выковал этот меч… да, разверни, погляди. Хорош ли?

— Хорош, и хорош весьма, — с уважением проговорил Хаген, развязывая фридбанд, извлекая из ножен клинок длиною в полтора альна, не слишком широкий, сужающийся ближе к острию. То был мэккир — меч, заточенный для колющих ударов. Рукоять можно было держать и двумя руками — для большей устойчивости, в хьяльте блестел бронзовый жёлудь, кисть прикрывала короткая гарда, скошенная под острым углом к клинку. На клинке же, с другой стороны от клейма, гордо вышагивала коронованная рысь с секирой в лапе — тонкая золотая нить легла в гравировку на стали. Красота!

— Хочу, чтобы ты опробовал его в бою, — заявил Олаф.

— А что сам не опробовал? — удивился Хаген.

— Да как-то не случилось, — пожал могучими плечами кузнец. — Я травил его кровью дракона, закалял в пламени на толчёной печени трёхглавого турса…

— Как он зовётся? Дал ли ты ему имя?

— Альрикс — ему имя, — не без гордости заявил Олаф.

— В честь древнего Альрика конунга? — уточнил Хаген.

— Не только, — усмехнулся мастер. — Аль-Рикс, «Справедливый» [37] , вот имя змея крови!

Хаген любовно оглядел мэккир, щёлкнул по клинку, вслушиваясь в угрожающий звон. Рассмеялся, зло и счастливо, глядя в глаза ученику Видрира Синего:

— Воистину, Олаф Чародей, ничего не порадует так мой дух, как если оправдается имя твоего меча в моей руке! С превеликим удовольствием я выполню твою просьбу.

И поклонился в пояс довольному мастеру.

За час до полуночи Хаген покинул замок. Один. Пешком. Прихватил лишь факел, мех крепкой ржаной акавиты да острый кремневый нож. И отправился на побережье.

— Ты куда? — нахмурился Хродгар.

— Помолиться, — кратко бросил Лемминг, не оборачиваясь.

— Добро, — с облегчением выдохнул вождь. — А то я подумал было, что плохо знаю тебя, сын Альвара, никогда не уклонявшийся от поединка.

Хаген усмехнулся в усы и молча покачал головой.

Уте-Дрангом звалась одинокая скала недалеко от берега. Торчала из волн исполинским обломанным клыком. Нынче же туда можно было добраться по льду: торосам по кромке моря держаться ещё месяц-полтора! То было мрачное безлюдное место, и люди говорили, что в той скале живёт недобрый дух — грим, тролль или мара.

Хорошее место, чтобы молиться богу мёртвых. А полночь — хорошее время.

На Уте-Дранге Хаген воткнул факел в расщелину меж камней, разделся до пояса, дрожа от холода, растёрся акавитой и щедро принял внутрь, морщась и шумно выдыхая. Затем провёл острым кремнем по левому предплечью, покрывая скалу рунами крови. Стал на колени, поднял над головой окровавленный нож и трижды выкрикнул в ночь, призывая аса тайным именем:

— Один! Один!! ОДИН!!!

Замолк, прислушиваясь. В ответ раздался краткий одинокий вой — скорее пёсий, чем волчий.

— Так, стало быть? — отметил Хаген задумчиво. И продолжил:

— Всякий сведущий скажет, что ты, Эрлинг из асов, не всегда даруешь победу сильнейшему. Сильнейших ты избираешь себе для участия в великой битве в Час Рагнарёк. Ведомо всем — из нас двоих Рагнвальд сын Рольфа, по прозвищу Жестокий, лучший боец, чем я, и он более достоин светозарного Чертога Павших! Я же ещё должен послужить тебе в Срединном мире. Древо судьбы моей едва укоренилось, едва пустило побеги. Боюсь ли я смерти? Ха! Знай я, что свершил хоть одно значимое дело, скопил хоть малую толику удачи, сокровища духа — не стал бы взывать к тебе, Отец Павших! Но неизведанное страшит меня. Не хотелось бы принять напрасную смерть. И с этими словами жертвую тебе свою кровь, ибо на чужую есть мне запрет. Ныне вверяю себя твоему сыну, Тьорви Однорукому, и твоему внуку, Форсети Знатоку Закона, и пусть они рассудят наш поединок по правде. Здесь кончается моя молитва.

И едва отзвучали слова, налетел резкий порыв ветра, едва не свалив Хагена со скалы. Раздался во тьме холодный смех, и вторил ему тяжкий стук копыт. Хаген обернулся.

Никого. Пустынный берег, лишь ветер метёт позёмку, да волны бьют во льды.

На обратном пути Хаген обнаружил на снегу свежие следы подков.

И не мог истолковать, хороший ли это знак.

…ветер кружил над Уте-Дрангом, стряхивая с незримых крыл редкую перхоть снежинок. Снег оседал на голове Хагена, окрашивал волосы ранней сединой. И пробирал до мозга костей насмешливый голос:

— Скольких людей ты сам отправил на тот свет, не делая различия между взрослыми и детьми, мужами и жёнами, знатными и незнатными, крещёнными и язычниками? Сколько ростков семян судьбы не увенчались кронами, пресечённые твоим топором? А теперь ты трясёшься, как последний ублюдок, ты дрожишь за свою жизнь, как тряслись и дрожали убитые тобою. Что ты на это скажешь, презренный? Чем твоя жизнь и судьба ценнее?

Чьи речи звучали над Уте-Дрангом? Небесного божества? Подземного чудовища? Духа-покровителя, вещего двойника? Или то был голос пробудившейся совести Хагена? Внук конунгов не знал. Просто слышал злые, горькие слова в сердце своём.