Воскресный роман
Шрифт:
Херасе, МаринНиколавна!
В тихом омуте!
Кирилл пропустил еще несколько страниц.
«- Жрать – это хорошо. Пиццу заказать?
– Лучше б киллера, но можно и пиццу. Олег, у тебя человек в Минюсте был… Веременко… Веремченко…
– Ну был. Вермеенко, - кивнул Соснов.
– Нормальный мужик?
– Нормальный.
– Тогда у меня к этому нормальному мужику дело есть… но только сначала пожрать…»
Окончательно развеселившись, Вересов-младший метнулся почти в самый конец книжки. Где и завис на какое-то время.
____________________
Нежность //на лестничной площадке//
Небо, нависшее над головой, казалось тяжелым и давило на виски. Но справедливости ради, на виски ему с некоторых пор давило все на свете. Хотя голова теперь оставалась ясной. Он точно знал, чего он хочет. И точно знал, что ему нужно. Сейчас все это прекрасно сочеталось между собой. Цели и задачи были поставлены. Так он жить умел. От одной цели к другой. При всей своей внешней кажущейся разбросанности и любви к импровизациям, алгоритмы помогали выживать.
Сейчас алгоритм был прост до предела.
Самолеты в Гродно не летали.
На поезде добираться больше двадцати часов с пересадками.
Автомобилем – десять.
Только десять часов. Против одного месяца. Даже с головной болью это казалось мелочью, когда он садился в машину. А когда добрался до границы, десять часов представлялись уже чем-то самым долгим в жизни. Десять часов – это тяжело и страшно. И никак их не перепрыгнешь, никак не перешагнешь. Никак не проснешься через десять часов, когда нужно каждую минуту всматриваться в дорогу и сжимать руль.
Но ужаснее всего оказались последние секунды, когда он бежал по ступенькам пятиэтажки без лифта, вглядываясь в номера квартир на каждом этаже. Ему нужна была 71-ая. Лика жила в 71-ой. Этаж оказался третий.
Краевский набрал в легкие воздуха. И вдавил в кнопку звонка со всей дури. А дури накопилось немало за весь прошедший месяц с тех пор, как она уехала.
Внутри послышались шаги, шорох. Потом в глазке мелькнула яркая вспышка света. И стало тихо. Краевский вплотную прислонился к лудке. И отчетливо проговорил:
– Открой, пожалуйста.
Ничего. Тишина. Владислав устало прикрыл глаза. Он чувствовал себя опустошенным. И точно знал, что Лика там – стоит, прижавшись к двери, и сдерживает дыхание. Единственная женщина, которая была ему нужна. И она не хотела его видеть. Он мог бы пережить многое, но только не это.
Но она и не уходила. И Краевский цеплялся за то, что она не уходит. Ее удаляющихся шагов, отмеряющих его жизнь, не звучало.
– Я прошу тебя, Лик, - снова заговорил он. – Я же знаю, что ты там. Я искал тебя… долго… наверное, слишком долго, прости… Я хотел быть рядом с тобой. Я хочу быть рядом, если только ты позволишь. Я люблю тебя. Ты это знаешь. Я не умею тебя не любить. Я без тебя вообще ничего не умею, Лик… Слышишь?
Тихо щелкнул замок, и дверь приоткрылась.
– Лучше бы ты научился, - сказала Лика со вздохом.
– Не хочу. Не могу.
Она распахнула дверь шире.
– Здесь соседи тоже любопытные.
Ему было плевать. Он жадно смотрел в ее лицо, показавшееся в проеме. И чувствовал, как перехватывает дыхание. Нашел. Открыла. Впустила в жизнь. Идти ему было некуда. От ее глаз – зеленых до боли – в которых все самое сокровенное. От ее губ – чуть приоткрытых, искусанных – в которых он так нуждался. От ее рук – тонких и нежных – чьих прикосновений он жаждал. Куда идти? Зачем?
Она отвернулась от его взгляда – слишком больно было, обжигало огнем, оставляло открытые раны, которых и без того много. Они не проходили, лишь появлялись новые.
Лика тряхнула головой, пушистая ярко-рыжая грива задрожала следом. Повернулась и ушла вглубь квартиры. Хлопнула дверь. Раздались шаги. Краевский показался на пороге.
– Лик… - его тихий голос звучал устало и напряженно, но вместе с тем нежно – нежности у них, кажется, никогда не было. Ни один из них ее себе не позволял. Теперь что-то изменилось. Теперь он, наконец, стал собой.
– Зачем ты приехал?
– Я свободный человек. Имею право ездить туда, куда захочу, - криво усмехнулся Влад.
– Имеешь, - кивнула Лика, - конечно, имеешь. Но… я уехала не для того, чтобы заставить тебя мотаться за мной.
– Я знаю. От мучений ты меня не избавила.
– Ты должен был избавиться! – резко выкрикнула она. – Должен был. Забыть меня! Жить своей жизнью! Найти себе нормальную бабу!!
– Разогнался! – буркнул он и подошел к ней. – Я Киев с ног на голову перевернул, когда ты исчезла. Спасибо Соснову, подогнал человека, который пробил, что ты поездом до Минска укатила!
– Тебе баб мало?! – она отступила на шаг.
– В самый раз, чтобы понять, что нужна одна. Ты.
– Да не нужна я тебе! – зашипела Лика, не отрывая взгляда от его лица. – Ты придумал все! Не могу я быть нужна! Зачем я нужна! Кого трахнуть – и так найдешь! А больше я ничего не могу!
– Ты можешь любить меня. Я хочу, чтобы ты любила меня, - ответил Владислав, и руки его взметнулись к ее плечам, обхватив их. Он чуть встряхнул ее и снова заговорил: - Я хочу с тобой жить! Я хочу, чтобы у нас было все серьезно! Это все по-настоящему, Лик, понимаешь? Это не блажь! Это единственная надежда быть счастливыми.
Она вырвалась из его рук и быстро, громко заговорила:
– У нас не может быть по-настоящему! По-настоящему – это когда помнят про штамп в паспорте. Когда не трахаются с кем попало. По-настоящему рожают детей, - Ликин голос задрожал. Она выдохнула и снова зло зашипела: - Ненавижу тебя, слышишь? Ненавижу!!! Зачем ты приехал?!
Его взгляд потяжелел. Почернел. И даже лицо, кажется, почернело. Он наклонился к Лике и медленно произнес:
– За этим и приехал. Сказать, что хочу поставить штамп в твоем паспорте и делать тебе детей. Но если ненавидишь, прогони. Клянусь, больше не потревожу. Никогда.
– У меня есть штамп, - мрачно сказала она, не глядя на Краевского. – Остального не будет.
– Первое не проблема. Остальное – вопрос больной, но не принципиальный.
Она громко, судорожно всхлипнула и заколотила кулаками по его плечам.
– Зачем ты приехал?! Ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя… Ненавижу!
Что он мог с этим сделать? Что вообще можно сделать? Только обхватить ее руками, не пускать, не давать пошевелиться. Целовать лоб, глаза, щеки, нос, губы – губы, постоянно повторявшие вместо признаний в любви признания в ненависти. Забыть обо всем на свете, кроме этих сопротивляющихся губ и ладоней. Подчинять ее себе. Приручать. Заставлять. И клясться, что больше уже не станет. Потому что это почти изнасилование.