Чтение онлайн

Что делать актерам, он не сказал.

Руку и предплечье жгло невыносимо, когти, наверняка, оказались ядовитыми, она привалилась к дереву перевести дух.

Насколько глубокий порез, неизвестно, но истечь кровью она не боялась. Ее кровь вытекает так медленно, что даже если порезать все крупные артерии одновременно, она успеет их зашить собственноручно, особо не торопясь, с перерывами на рекламу.

Судя по внутреннему ощущению времени, режиссер уже обпился кофе и раз сто посмотрел на ролик, продолжая вносить изменения, а может быть, увлекся какой-нибудь ассистенточкой.

Несмотря на то, что функции ее организма были заторможены, то есть заморожены, время внутри нее неслось. В качестве компенсации за реакции организма.

Эррнгрид пропала!

Мысль бешено колотилась у него в мозгу. Его раздирала безумная ярость. Как будто Эррнгрид была виновницей всех его давних ран и постылых проблем.

Она что, совсем дура? Не понимает, что не на пикнике?! Появись она перед ним сейчас, он не был уверен в том, что смог бы сдержаться и не….

«— Не….что?

— Ничего», — грубо одернул он себя.

Носогубные складки поползли вниз, желваки играли, у виска пульсировала жилка. Выбрав себе едва заметную тропу, начинавшуюся сразу за домом, он быстро пошел по ней. Она была ему знакома, он пользовался ею в течение многих лет.

Лес всегда был его надежной опорой и укрытием, здесь он рождался заново. Но в этот раз, все пошло не так.

Рэм зло продирался сквозь лесную чащу, уходя все глубже и глубже в непролазные дебри леса. А лес отвечал ему тем же — деревья и ветки с оттяжкой лупили его по лицу и рукам.

Дыхание сбилось, словно он не был тренированный и выносливым раайэнне, привыкшим к большим физическим нагрузкам, а в одночасье одряхлел, превратившись в старую развалину.

Внутренний голос поначалу ему кричал, что ее здесь нет. Не полезла бы Эррнгрид так далеко, не зашла, но он все равно упрямо двигался дальше.

«— Так зачем же ты идешь?»

Какая-то бессмысленная и, следовательно, отчаянная попытка доказать что-то самому себе.

Он ее найдет, обязательно найдет. И чем дольше он продвигался, тем слабее был слышен внутренний голос, тем сильнее крепла убежденность в том, что он движется правильной дорогой, тем сложнее стало повернуть назад, признавшись, что ошибся.

Сколько он бежал, он не помнил, скорее всего, долго. Начинало темнеть. Он остановился, разом осознав тщетность своих попыток, устало оперся о ствол дерева и сполз по нему вниз. Закрыл руками лицо. Все не так, все неправильно. Он устал, смертельно устал. Казалось, что усталость — это все, что от него осталось. Так его и запомнят, усталым и безжизненным.

***

Лайл за стойкой своего бара всегда собирал небылицы, с удовольствием пересказывая их на разные лады. Со стороны он походил на зубоскала и дамского угодника, только это было ничем иным, как хорошей маскировкой. Мало ли что, вдруг кто из клиентов постоялого двора окажется совсем не тем, за кого себя выдает.

И сейчас на ум Рэму пришла одна:

Путники заблудились в лесу, свернув на неприметную тропу с проезжей дороги, лишь поздно вечером они выбрались к хижине лесорубов, на поверку оказавшихся людоедами и поедавших одиноких странников, несъеденные части которых мариновали в банках. Как домохозяйки — запасы соленьев на зиму.

За чем он вообще это вспомнил?

За тем, что он не был уверен в том, что он не свернул к хижине людо- и эльфоедов, что его тоже не съели и что он не смотрит на мир из стеклянных банок остатками своей замаринованной плоти.

Ощущение было до ужаса схожим с его представлением о том, как должен он был себя чувствовать в эту самую минуту.

«— Если бы это было правдой, одним только одним ощущением ты бы не отделался».

Когда все так круто поменялось? Через некоторое время огляделся. Лес кругом, один лес. Вонючий, мерзкий, плотоядный. Еще немного, и возникнет хижина лесорубов.

— Надо возвращаться.

— Кому надо?

Ему не ответили. Вопрос «Зачем?», скорее всего, тоже бы остался без ответа.

Устало передвигая ногами, он повернул в обратную сторону. То есть, ему казалось, что он просто стоял на месте, загребая сапогами прелую листву и сухие ветки, а дорога сама изворачивалась и двигалась под ним.

Ну, пусть будет так, ему надоело противостоять своим наваждениям, сама так сама.

Что-то неважно он выглядит, слишком бледный, и шрам этот уродский. Неужели при его положении и связях он не смог его убрать? Неглубокий, но видно, что цапнули его здорово.

Сидит, руки на коленях, голова повисла. Подойти или еще постоять — посмотреть. Что-то не хочется, злой и страшный, как сама Смерть.

Нет-нет, вы, Госпожа, конечно, нестрашная, но многим такой видитесь…

Надежное тут у меня убежище, из зарослей ничего не видно. Не зря я с обезьяной намучился, выслушивать ее — то еще удовольствие. Бред полный. Уж не знаю, что она курит, но без хташа (трава, вызывающая галлюцинации) не обошлось.

Главное, он мне сообщил — там, где стояла карета, дожидаясь леди Ри, раньше находился дом, судя по всему, его вырезали вместе с остальными шлаками и переместили в Обитель. Все, кто был в том доме, погибли. Его эти воспоминания преследуют до сих пор.

Краем глаза проследив за Рэмом, исчезнувшего в густых зарослях леса, Каринэль лишь повел плечами. Маловероятно, что Эррнгрид в неподходящей одежде из тонкой ткани и замшевых сапогах полезла бы в чащобу. Чистюля заботится о своем внешнем виде, а лес мигом бы снял с нее ее дешевый лоск. Внутри него шевельнулся паучок раздражения, но он задавил его.

Эррнгрид, скорее всего, вышла побродить по окрестностям и….

Что «и…» — и предстояло выяснить. Лучше быстрее, чем медленнее.

Не то, чтобы он сильно переживал за роунгарри, но все-таки правильнее для клана и для его мужского самолюбия в первую очередь, будет найти ее.

От границы стены, поросшей плющом, в разные стороны убегали кривые тропинки и дорожки. Некоторые из них совсем исчезнут, вдруг возникнув в неожиданном месте, другие сольются с соседними, иные затеряются на местности.

Свое дело Каринэль любил и знал, как никто, но где здесь — опыт, а где — интуиция, он не понимал, и обучение молодых парней его всегда ставило в тупик — сложно передать словами вслух то, что не можешь проговорить про себя. Поэтому обучение обычно сводилось к нехитрой истине: «Делай, как я».