Чтение онлайн

— Ты хоть понимаешь, сколько стоит его телефон? — продолжает шипеть.

— А во сколько ему обходились шл. хи? — интересуюсь. — Вы спросите. Там смета будет куда объёмнее.

— Ненормальная!

— И вам всего доброго, Маргарита Павловна, — заявляю на это, отключая гаджет.

Вот и всё. Поговорили. Наконец, по душам, без хождений по кругу с растягиванием улыбочек.

К вечеру звонит неизвестный абонент и я игнорирую, пока он не набирает в третий раз. Не реклама?

— Карина Михайловна? — интересуется приятный мужской голос.

— Это я.

— Меня зовут Григорий Семёнович, и я лечащий врач вашего мужа. Виделись как-то. Можете ли вы навестить вашего мужа?

— Зачем? — не совсем понимаю. Там же у кровати должна дежурить свекровь. Почему ей не сказать то, что следует? Говорю об этом врачу.

— Да, она приезжает. Но пациент хочет видеть именно вас.

— Вы мне звоните, чтобы сказать об этом?

Не просто удивлена. Я в шоке. С каких пор близким звонят, чтобы сказать, что и кто там хочет?

— Ему завтра предстоит новая операция. Есть риски, потому неизвестно, перенесёт он её или нет. Функции почки угнетаются.

От осознания, что Рубцов что-то там не перенесёт, становится не по себе. Был здоровый мужик до недавнего времени, а теперь наши жизни рассыпаются, как карточный домик. Он зовёт меня попрощаться? Попросить прощение? На кой чёрт ему оно нужно? Это значит, что он вспомнил всё?

Да, я неимоверно зла на него и не желаю его видеть. Но что, если это действительно последняя наша встреча? Имею ли я право отказать ему в небольшой просьбе?

— Для чего он зовёт меня? — интересуюсь у врача.

— Это лучше спросить у него, я не почтальон по словам. Просто передал просьбу, потому что на остальных вы не реагируете.

Тяжёлая артиллерия в деле.

— Когда операция?

— Завтра в 7 утра. Если надумаете — приходите сегодня. Всего доброго.

Сижу на кровати, смотря на обстановку нашей комнаты. Мы провели здесь счастливые семь лет, до этого жили в квартире в спальном районе. Только, если задуматься, счастливыми были не все годы, только я поняла это слишком поздно.

Вот, что имела ввиду свекровь, говоря про волосок от гибели… Но я не стала её слушать, а она вылила на меня ушат грязи.

Укладываюсь на кровать, обхватывая колени руками, и долго думаю о том, где я сделала неправильный выбор. Могла ли повлиять на измену Рубцова? В какой момент он перестал меня любить и любил ли вообще? Почему он решился не просто на интрижку, а на целую семью?! Готова ли я простить его, потому что он может не пережить завтрашний день?

Обида засела глубоко, но разум всё ещё со мной. Я не должна вести себя, как последняя идиотка. Хотя бы потому, что таковой не являюсь. Нас никогда уже не будет, как семьи. Но я, как человек, остаюсь. А потому…

Поднимаюсь, натягивая джинсы и футболку, и раздумываю над тем взять ли Кира. Пожалуй, да. Для него этот момент куда важнее, чем для обманутой жены, которая готова сама придушить неверного мужа. В сердцах, конечно же. Уверяю, что чувства уйдут, и всё переболит. Иного пути нет. У всех так было. У меня так будет. Главное: в любой момент жизни оставаться человеком.

Макс всё отменно помнит, хоть и говорит, что память вернулась моментами. Маленький взрослый пацан, который боится взять на себя ответственность за происходящее. Трус, недостойный того, что просит. Уверена, что план «А» провалился, где он должен был играть мученика с амнезией, теперь он перешёл на другой. Знать бы, что в голове у Макса.

— Я плохо помню часть жизни, но чувствую вину, — говорит после приветствия.

Да, конечно. Те моменты, в которых была вторая жена, чудесным образом испарились. Удобно? Бесспорно. — Но я знаю, что ты на меня сильно обижена. Расскажешь, почему?

Моргаю, не в силах поверить в его фарс. Он вот тут сейчас на полном серьёзе? Реально не понимает, что звучит это по-детски наивно и притянуто за уши?

— У тебя светлая душа, Максим, — ломаю комедию. — Лучшие качества: честный, добропорядочный, отзывчивый, любящий. — Говорю так: если не знать, что издеваюсь, невозможно усомниться.

Кир уже пообщался с отцом, потому в коридоре ковыряется в телефоне, ожидая меня. Истеричка испарилась, но я знаю, что именно с ней произошло. Теперь уже она не хочет доказывать, что в большей степени достойна быть женой? А я, как дура, всё ещё у кровати «умирающего».

— Любой повезёт, кто будет рядом, — продолжаю беседу. — Ты способен осчастливить каждую женщину.

— Мне не нужен никто, Карина! — тянется ко мне, вкладывая в голос как можно больше уверенности.

— Так, если ты не помнишь, почему уверен?

— Я так чувствую.

— Знаешь, я поняла, что тебя недостойна. Ты добился столько всего, пытался воспитывать сына, как мужика, а я лишь всё портила, — грустно смотрю в пол, качая головой. Даже Станиславский бы поверил в мою игру, и Рубцов прекрасно понимает, что я издеваюсь.

— У нас ребёнок, — напоминает мне. Да я на смертном одре буду помнить, что у меня есть Кир. Ради него и живу.

— Не только у нас, — понижаю голос. — Есть ещё одна женщина, у которой от тебя ребёнок. Девочка. Красивая, кстати.

Желваки ходят на его лице.

— Зачем ты хочешь всё сломать?

— Я? — удивляюсь, смотря на него с интересом. — Действительно. Ты так чудесно всё устроил: создал империю, которую решил подарить неизвестно зачем кому-то другому, и нашёл себе другую женщину. Это из того, что я знаю! Когда представляла, что у нас будет большая семья, я не этого хотела. Вот правильно говорят, что желания следует посылать в космос с осторожностью, — хмыкаю себе под нос.

— Что мне сделать, чтобы ты простила? — вопрос простой, но, чёрт возьми, я не знаю, как на него ответить. Потому что не существует таких вещей, ради которых я просто закрою глаза, делая вид, что ничего не было. Я не смогу. Не буду. Я перестану уважать себя первой, если опущусь до такого. Потому тратить время больше не следует.

— У тебя завра операция? — спрашиваю, и он как-то неуверенно кивает, отчего закрадывается сомнение по поводу правдивости слов врача. — Рубцов, — зову его по фамилии, хотя никогда прежде так не делала. Потому что я зла, потому что это разъединяет нас, удаляет друг от друга. — Ты мне снова наврал, да? — усмешка. Горькая и вымученная, потому что чувствую себя неимоверной дурой.

— Разве таким шутят? — будто пытается найти оправдание. — Сложная процедура, — переиначивает слова. — Тебе же говорили врачи, что я теперь инвалид?