Чтение онлайн

— А ты знаешь, Ян, что я завлек тебя в ловушку?

Я тоже улыбнулся, хотя почти через силу:

— Да? Довольно уютная ловушка.

— Я не о квартире.

Он снова вскочил и доверительно, дружески потрепал меня по плечу:

— Вот что, Ян, буду говорить с тобой прямо, потому что знаю, ты честный, отважный человек и настоящий патриот. Я состою в Сопротивлении. И втянул туда тебя, а ты принял нашу помощь, новые документы. Но мы хотим играть в открытую, так что можешь выбирать: или ты служишь нашему делу, или возвращаешься к обычной жизни. И знай, если ты как-нибудь выдашь нас, мне конец. Понятно?

Я внутренне ликовал. Вот оно — то, чего я так долго ждал: дело, которое избавит меня от жалкого прозябания. Я чуть не бросился другу на шею, но сдержался, чтобы не показаться этаким восторженным скаутом, и ответил делано спокойным тоном:

— Я так и думал, что где-то должна быть подпольная организация. Такая же, как в прошлую войну. Но не рассчитывал, что так быстро ее найду и меня так легко примут. Я ведь и от русских и от немцев бежал с единственной целью: вступить в армию и сражаться!

— Ну вот ты и в армии! [39]

— Прекрасно! Ты меня знаешь, я буду делать все, что в моих силах.

— Что ж, тебе очень скоро представится случай кое-что сделать.

Мы поговорили о том о сем, и он ушел. А через два дня заскочил на минутку, чтобы сообщить:

— В ближайшие дни меня не будет дома, захочешь меня видеть — заходи к моей кузине. Я почти все время буду там. Посмотришь, какой у меня новый дом. Надеюсь, не станешь завидовать.

Все это было сказано веселым голосом, а в последних словах ясно слышалась шутка. Перед уходом Дзепалтовский дал мне адрес своего «великолепного нового дома».

На следующий же день я туда отправился. Указанное место находилось в центре Варшавы, недалеко от американского консульства, в районе улиц Монюшко, Свентокшиской и Ясной. До войны это был квартал крупных фирм, книжных лавок, роскошных магазинов и дорогих ресторанов. Сам дом — четырехэтажный, сравнительно новой постройки, комфортабельный, со всеми удобствами — теперь представлял собой груду досок, камней, обломков мебели посреди причудливо изломанных устоявших кусков стен. О прежнем блеске свидетельствовала довольно большая часть задней стены и неповрежденная треть портала. Номер дома был написан на чудом уцелевшем столбике от ворот, которые вели в гараж.

Скорее всего, бомба упала прямо на крышу и, прежде чем взорваться, прошила дом насквозь. Обойдя дом, я увидел сзади на наружной стене дымохода надписи мелом — это перебравшиеся в подвал жители написали свои имена. Мел местами стерся, так что я не сразу нашел нужное имя. Стрелка под списком указывала, где вход. Я подошел к дочерна обгоревшей двери, открыл ее и очутился на верхней ступеньке полуразрушенной ведущей вниз лестницы, по которой стал осторожно, ощупью спускаться. Никаких признаков жилья. Мне стало не по себе, и я крикнул:

— Есть кто живой?

Чуть ли не прямо передо мной скрипнула дверь, я увидел желтый свет керосиновой лампы.

— К кому вы? — спросил женский голос.

Я назвал имя. Из двери высунулась голая рука и показала, куда идти:

— Через две двери по левой стороне.

Я пошел дальше в непроглядной темноте. Добравшись до нужной двери, постучал — мне сразу открыли и втянули внутрь:

— Входи, не бойся!

Услышав насмешливый голос Дзепалтовского, я облегченно вздохнул, а он рассмеялся:

— Пошли в другую комнату. Бог знает почему, верно, по привычке, мы называем это комнатами.

Я покорно пошел за ним, с отвращением вдыхая трущобный запах — гнилой картошки, сырости и еще какой-то дряни. В «другой комнате» было подвальное окно с решеткой.

Дзепалтовский зажег керосиновую лампу. Меня удивило, до чего все опрятно: мебель переломанная, но везде порядок, стены свежепобелены. Напротив входа погнутая колченогая железная кровать, застеленная покрывалом. Слева в углу печка, над ней несколько полок с кастрюлями, стаканами и тарелками. Справа стол, прикрытый куском белого полотна.

Дзепалтовский был один. Он ждал, пока я все осмотрю, и старался прочесть по лицу мое впечатление.

— Дом почти полностью разрушен бомбежкой, — сказал он, — осталось только несколько квартир на первом этаже да подвал. Печь, к сожалению, пришла в негодность, зато подвал в отличном состоянии и прекрасно мне подходит. Квартиру в Варшаве сейчас не найдешь, больше трети домов необитаемы. Тут мой штаб. По-моему, превосходно, а?

Я пробормотал что-то неодобрительное.

— Ты еще ничего не смыслишь! — воскликнул он. — Это просто идеальное место, по многим соображениям. Дом в самом центре, и он в таком состоянии, что немцам в голову не придет его обыскивать. Кузина работает на табачной фабрике, а мне разрешила пользоваться своим жильем. Я храню тут бумаги, работаю, встречаюсь с людьми. Никто из местных меня не знает, и очень хорошо. Ты не понимаешь, насколько все это удобно и как важно быть постоянно начеку.

Я пробыл у Дзепалтовского до вечера. Он много рассказал мне о Сопротивлении и о том особом мире, где мне предстояло прожить ближайшие годы.

Но сам я больше его не расспрашивал — понял, что далеко не на все вопросы можно получить ответ.

Дзепалтовский был одним из немногих, за кем я признавал право давать мне уроки, как школьнику. Первым авторитетным для меня человеком с начала войны. Когда же я узнал, что именно входило в его обязанности, восхищение мое возросло безмерно. Он приводил в исполнение смертные приговоры, вынесенные агентам гестапо и предателям. Сам он никогда мне этого не говорил, а узнал я, только когда он исчез.

В июне сорокового он получил приказ ликвидировать гестаповца Шнайдера. Слежка продолжалась несколько дней, пока наконец Дзепалтовскому не улыбнулась удача: немец зашел в туалет, там-то мой друг его и прикончил. А вскоре он был арестован на улице — видимо, тогда в туалете был кто-то еще, кто узнал его по приметной артистической шевелюре. Его допрашивали и пытали в гестапо на аллее Шуха [40] , но он никого не выдал. В июле его расстреляли, причем он удостоился особой чести от немцев: по всей Варшаве висели объявления, извещавшие жителей о «казни польского бандита, уличенного в том, что он напал с целью ограбления на немецкого военнослужащего».

Но все в городе знали правду.

Для немцев стало одним «польским бандитом» меньше. Но оставалось много других, и число их росло на протяжении всего 1940 года.

За несколько месяцев мне стало ясно, какая трагическая, странная, парадоксальная ситуация сложилась в Польше. Подпольщику жилось тут намного лучше, чем тому, кто пошел на службу к немцам и тем самым обязался вести себя лояльно или, по крайней мере, нейтрально по отношению к оккупационным властям. Если не считать риска быть схваченным, со всеми вытекающими последствиями, участник Сопротивления пользовался недоступными никому другому преимуществами.