Чтение онлайн

Борецкий встал и снова принялся ходить взад-вперед, потирая руки. Я заметил, что они посинели от холода. Я тоже замерз, но забыл об этом, слушая пламенные речи Борецкого. Я смотрел на щуплого, сутулого пожилого человека, с виду такого болезненного и слабого, и поражался убежденности, несокрушимой вере и воле, заключенным в его немощном теле.

Я спросил, считает ли он возможным создать такую огромную, многоступенчатую организацию, несмотря на жестокий террор оккупантов. Он пожал плечами:

— Кто знает? Надо попробовать. Сопротивление должно стать не просто ответом на угнетение, а следствием официальной деятельности польского государства. Должна продолжаться политическая жизнь, причем в атмосфере полной свободы. Да-да, полной свободы, — повторил он, видя мое изумление.

— Какая может быть свобода? Немцы не допустят существования никаких политических партий!

— Разумеется. Немцы ничего не допустят, но мы не собираемся спрашивать разрешения. Будем действовать так, как будто их вовсе нет. Их присутствие ни на йоту не должно изменить наше поведение. Уйдем в подполье. Я имею в виду свободу в рамках движения Сопротивления. Каждая партия должна иметь все права внутри нашего государства. При условии, конечно, что она обязуется бороться с захватчиком и работать на благо демократической Польши. Ну и признаёт легальность польского правительства в изгнании и власть создающегося подпольного государства.

— Но тогда, — возразил я, — может получиться так, что все партии будут бороться с немцами порознь. Это распылит и ослабит наши силы.

— Не совсем так. Деятельность Сопротивления будет координироваться. Специальные органы административного управления будут защищать население от оккупантов, собирать информацию о преступлениях захватчиков и готовить структуры, которые заработают сразу после освобождения. Политическая жизнь пойдет своим чередом, без всякого давления, и все группировки получат возможность участвовать в борьбе с оккупантами. Но самое главное вот что! — Он заговорил медленно и раздельно, на каждом слове похлопывая ладонью по столу: — Сопротивление должно иметь свою армию. Необходимо, чтобы каждая вооруженная акция проходила под руководством верховного командования. Состав армии должен соответствовать политической и социальной данности. Каждая группа сможет поддерживать контакт со своей партией, но все боевые подразделения будут подконтрольны верховному командованию.

Видимо, на моем лице отражалось сомнение в успехе этого сложного и дерзкого плана, и Борецкий стал горячо убеждать меня:

— Не думайте, молодой человек, все мы понимаем, сколько времени и сил потребуется для осуществления этого плана, но понимаем и то, насколько необходимо, чтобы он заработал. Возможно, эта война чревата многими неожиданностями. И наша организация может послужить образцом для движений сопротивления в других странах. Во всяком случае, в той части Польши, которую оккупировали немцы, политические партии присоединились к этому плану, а скоро их примеру последуют те, кто очутился на территории, захваченной русскими. Польское правительство в Анже тоже должно согласиться с нашим планом. Кстати, вам об этом плане расскажут лишь в самых общих чертах. Деталей сообщать не будут. Их доставит в Париж и Анже другой человек. И мы надеемся, что вы не обидитесь.

Он наклонился ко мне, положил руку мне на плечо, улыбнулся и проговорил прямо в ухо, так что я почувствовал на щеке его дыхание:

— Это не значит, что мы вам не доверяем. Просто сегодня очень опасно много знать. Те, кому досталось это бремя — а я в их числе, — изнемогают под его тяжестью. И никак его не стряхнешь.

Борецкий распрямился, словно показывая, что еще не совсем изнемог, заглянул мне в лицо и, машинально покручивая на пальце перстень, сказал:

— Теперь давайте обсудим подробности вашей поездки.

Подробности Борецкий излагал почти час и показал себя столь же сведущим в искусстве конспирации, сколь и в хитросплетениях большой политики и организаторском деле. План его был прост. Для начала меня снабдят бумагой, удостоверяющей, что некая варшавская фабрика направляет меня на работу в один из своих филиалов на советско-германской границе. Документ будет подлинный, и без него никак не обойтись, потому что немцы имеют обыкновение обыскивать всех пассажиров. Проехать расстояние, превышающее 160 километров, можно только с их разрешения.

У границы я должен встретиться с человеком, который тайно переправляет людей на советскую сторону. Как я узнал позже, это был еврей, член еврейской подпольной организации, главной целью которой было спасать еврейских беженцев с территорий, оккупированных немцами и русскими. В Генерал-губернаторстве уже начались массовые репрессии против евреев. По всей вероятности, я перейду границу с группой евреев и на ближайшей станции сяду на поезд и поеду во Львов. Русские, говорят, пассажиров не обыскивают. Во Львове я явлюсь по определенному адресу, где меня узнают по условному паролю. Обговорив все детали, Борецкий сказал, пристально глядя на меня:

— Я сказал вам, чего мы ждем от вас, но вы вправе знать, на что сами можете рассчитывать с нашей стороны. Если немцы схватят вас прежде, чем вы встретитесь с проводником, мы ничем не сможем вам помочь. Выпутывайтесь как знаете. Если же вы попадетесь после этой встречи, у вас больше шансов уцелеть. Нам сообщат, когда и где вы были арестованы, и мы сделаем для вас все возможное. Но и в этом случае вам придется запастись терпением. Ну а если вас задержат русские, тут все гораздо проще. Скажите, что убежали от немцев и хотите жить в советском государстве. Говорят, этот номер всегда проходит.

— Все продумано наилучшим образом, — сказал я. — Кажется, предусмотрено буквально всё.

— Всего не предусмотришь, — покачал головой Борецкий. — Мы стараемся делать что можем. Но во многом приходится надеяться на удачу.

Расставаясь, мы сердечно пожали друг другу руки.

Все произошло точно так, как наметил Борецкий. Я беспрепятственно добрался до Львова. А полгода спустя заработала система Сопротивления, созданная по его указаниям. Единственном, чего он не смог предвидеть, была его собственная участь.

В конце февраля 1940 года его схватило гестапо. Проглотить яд он не успел. Его переводили из одной тюрьмы в другую, подвергали чудовищным пыткам. Избивали чуть ли не сутками напролет. Методично и со знанием дела ему переломали все кости. От ударов железным прутом спина превратилась в кровавое месиво. Он никого и ничего не выдал и был расстрелян.

А нацистские газеты сообщили, что военный трибунал приговорил к смерти польского бандита за неповиновение властям рейха.

Впервые с тех пор, как я бежал из Радома, у меня появилось чувство, что я делаю что-то важное и нужное. Я хорошенько выучил все, что было указано в фабричном удостоверении, чтобы легко ответить на любой вопрос.

Но никаких обысков в поезде не было, так что ни документы, ни психологическая подготовка не пригодились. Сразу на вокзале я нанял крестьянскую телегу и доехал до деревушки, расположенной километрах в двенадцати от города, у самой германо-советской границы [58] .