Чтение онлайн

Многое было впереди… Тяжелейшее отравление мужа гептилом, когда «потекла» ракета, устанавливаемая на старт. Он как раз сдавал комиссии убежище, поэтому находившихся там миновала участь мгновенной гибели, настигшей тех, кто оказался поблизости от ракеты. Но выжил, в конце концов, после нескольких месяцев госпиталя, он один — помогло богатырское здоровье. На память остался регулярный удушающий кашель.

Затем неимоверными усилиями Нине удалось перевести мужа в Москву, вылечиться от рака легких, решить квартирный вопрос, отправить сына учиться в университет…

Однако все это — уже совсем другая история, за которую я, пожалуй, не возьмусь. Ее могут рассказать и другие. Мое же повествование окончено. И все же я не спешу расставаться со своей героиней. Давайте дадим ей возможность сказать немного о себе собственными словами. Немного — потому, что прозы сохранилось после нее до обидного мало (лишь кое-что из того, что было написано в конце 70-х годов ХХ века), а от стихов остались лишь черновые наброски с неотделанной рифмой, хотя она была талантлива и в том и в другом. Но даже эти несколько черновиков и набросков могут немало поведать о том, какой она была.

Я стою перед портретом. Выпуклый лоб, темные, гладкие, собранные на затылке в тугой узел волосы, мягкие мечтательные глаза и вдруг — резкий, властный рот и тяжелый характерный подбородок, перерезанный глубокой вертикальной ямкой. Впечатление современного фоторобота: верх — от мечтательной девушки, почти ребенка, низ — властного мужчины. Но овал, цвет лица, да и столетняя давность портрета говорят за то, что это не фоторобот, а очень странная девочка. Зеленый бархат платья, нежная, тонкая рука аристократки, полное отсутствие украшений, и рядом мопс, глядящий в ее нежные мечтательные глаза влюбленным преданным собачьим взглядом.

Так вот ты какая… Здравствуй, бабушка! Я не знала тебя. Только одно воспоминание, и то по рассказам, пришло о тебе. Я знала, но не верила в этот рассказ до конца. Уж очень он был невероятен. Но сейчас, глядя на это странное лицо, я поверила в достоверность почти легенды о твоей юности. Эти глаза могли полюбить и поверить в сказку, а эти самовольные губы говорят о характере, который мог преодолеть все и добиться того, что взбрело в ее темноволосую юную головку.

Хорошо, когда у тебя есть бабушка. Обязательно большая, добрая, пахнущая вкусной снедью и холодной водой, с шершавыми руками и добрыми глазами. Когда у тебя есть такая бабушка, жизнь прекрасна. Ты этого не замечаешь, но это так, ведь даже болезнь превращается в пустяк, если на твой горячий лоб ложатся ее сильные нежные руки.

— Бабуля, расскажи что-нибудь смешное!

— Смешное? Ну, что ж. Вот уж куда смешнее… — и льется тихий рассказ.

Бабуля большая, теплая, уютная, в комнате мерцающий мягкий свет от лампадки, потрескивает печь.

— Давно это было… Тогда в первую еще ссылку деда вели этапом. Ну, а я за ним… Нет, не тогда, — путается бабушка, — это уже в третий раз нас в Сибирь гнали. Тогда уж тетя Нина и тетя Маруся у меня были. От этого-то и еще смешнее.

Так вот. Пригнали нас на место, а размещать, как всегда, стали политических по два-три человека с бандюгами. А наши за дорогу так ослабли, что эти головорезы за похлебку их уморили бы в два счета. Вот и устроили мы лежачую забастовку. Казаки спешились, ружья сдуру побросали и давай за руки, за ноги тащить. Ну, только этого и ждали. Команду подали, ружья похватали, пальбу устроили. Казаки на конь и в лес, а наши тем более ждать не стали: кто куда…

А дед в дороге заболел…

— Бабуля, а когда будет смешно? — закапризничала я.

— Сейчас и будет, — успокаивает бабушка. — Так вот, дед-то заболел. Жар у него был. А у меня на руках девочки маленькие. Приютила нас бобылка одна на день, а потом и говорит: «Уходи, Евдокея! Слыхала я, солдат прислали, вашего брата ссыльного усмирять идут». Добрая бобылка была. «Бери, — говорит, — корову, а то куда тебе с малыми девками-то?» Так ни за что и отдала.

Вот и пошли мы… Тайга. Дед бредит. День к концу, а он вдруг как захохочет. Я — к нему. А у него аж слезы из глаз, продохнуть не может, даже икать стал, так смеялся. Я сначала испугалась, думала — бред, а потом поняла, да и сама повеселилась.

Представляешь, шли-то мы лесом. Зимой. Снежище. Значит, так: я впереди. Тащу из лапника как бы сани. На них лежит дед, а к ним привязана корова. Ну, а мороз же! Так мы с бобылкой на корову через ноги два тулупа надели и завязали, ноги ей платками обвязали, и на башку платок пуховый, а через платок — рога. А на корове в двух хурджумах, что еще с Кавказа привезли, сидят закутаные Нина и Маруся. Вид у них!..

Бедный дед потом рассказывал, что с полчаса смотрел, думал — бредит, понять не мог — что за зверь за ним идет.

Мы весело хохочем вместе с бабушкой, а потом пьем чай с медом. И я знаю, что утром буду совсем здорова.

Когда это было? Осенью сорок третьего или сорок четвертого? Наверное, я все-таки была еще маленькой, раз путаю даты. А может, виноват был голод? Голод, который длился три года. Голод в мирном, цветущем, солнечном городе, где на каждом углу жарили шашлыки, в чайханах зазывали на душистый янтарный плов, мальчишки-разносчики бегали по улицам, предлагая на все голоса пирожки, конфеты, холодную воду, а базары ломились от прекрасных фруктов и овощей… Цветы, солнце, ароматы…

В сентября стали приезжать блокадные ленинградцы.

Да, Ташкент — это не Ленинград!

В октябре уже была заполнена «Канатчикова дача» (дом сумасшедших), а потом — еще четыре трехэтажных школы. Голодать в блокадном, суровом, фронтовом городе, голодать всем вместе, было куда легче. А тем, кто умер от голода здесь, никто не поставил памятной стелы, по ним не горит Вечный огонь, а ведь им было труднее!

Никогда не забыть этих жутких скрипучих арб, выплывавших, как корабли-привидения, из утреннего тумана. Оборванные, безликие их погонщики страшными крючьями подбирали трупы на улицах, и арбы плыли дальше, увозя свой страшный немой груз, торчащий в разные стороны окоченевшими руками и ногами, как скрюченные ветви саксаула.

А с первыми лучами солнца город наполнялся шумом и выкриками разносчиков: «Мыс дай су!»

И люди не хотели вспоминать, знать, видеть. А те, кому предстояло стать этим «саксаулом», если у них еще доставало сил, — сходили с ума.

Странным городом был Ташкент этих лет. Многоликим.

Там жила Тамара-ханум, великолепная танцовщица, занимавшая восемнадцать комнат в собственном доме-особняке и имевшая тридцать человек прислуги.

Там жил Чои-хан — жирный, наглый тридцатилетний глава всех бандитов, почему-то имевший белый билет и проводивший все вечера в ресторане «Националь». И хотя все всё о нем знали, он оставался на свободе, и по дешевке, за лепешки, покупал себе каждую ночь по девочке.