Чтение онлайн

Но там же был эвакуированный «Ростсельмаш», где люди, похожие на тени, работали по четырнадцать — шестнадцать часов, приближая Победу. Там же был эвакогоспиталь, где от переутомления умирали у операционного стола хирурги, спасая людей.

Там же была Фатима-ханум, которая усыновила четырнадцать беспризорных малышей, потеряв шестерых сыновей, ушедших добровольцами на фронт.

Да, это был очень многоликий город — Ташкент осенью 1944 года.

Самое лучшее место на свете — это площадь Пушкина. Правда, это мое личное мнение.

Сидишь на солнышке, журчит фонтан, а вокруг — весь мир! Столпотворение! Спешат машины и люди, фланируют ожидающие, целуются влюбленные, играют дети, дремлют старушки, сражаются воробьи, клянчат еду у людей голуби. Иногда появляются очень важные и глубокомысленные вороны или выгуливают на поводке своих хозяев умные породистые собаки. Здесь всегда останавливаются туристские автобусы, здесь постоянно водят группы иностранцев, и здесь же, у подножья черного Пушкина, на «квадрате», всегда вьются стаи подростков, точнее, юношей и девушек 16–18 лет.

Они-то и занимают каждый раз мои мысли. Группы их постоянны, иногда попадаются новенькие, но они либо «приживаются», либо быстро «линяют». Что объединяет их? Почему так много свободного времени они тратят на это топтанье и ничегонеделание, пусть даже в таком замечательном месте? Ежедневно до позднего вечера. Что их интересует?

Видимо, подкрадывается старость. Я начинаю, как все старушки, с того, что «мы были не такими». Но это же так естественно, ничто не повторяется, да и мы сделали, что могли, чтобы им было легче, лучше…

Нет! Это старо и пошло!

Что же в них все-таки не так? Смотрю, раздражаюсь, но не нахожу ответа. А ребята, как всегда, толкаются, курят, жую резинку, матерятся или подолгу молчат. Вокруг бурлит, спешит жизнь. Сейчас, когда я сижу на скамеечке, у моих сыновей, в нашей однокомнатной квартирке, идет очередной «бой». Дым, шум, крики! Но это то, ради чего стоит жить. Решается очередная экономическая, политическая или философская проблема. Мальчики, как и их друзья, уже кандидаты наук, но им так же некогда, как и раньше, они захлебываются от недостатка времени. Да и только ли они? Сын моей подруги не выходит из анатомички, дочка другой в двадцать пять лет уже замечательная певица! Сколько возможностей, особенно здесь, в Москве… Откуда же эти стайки грязных, драных, сквернословящих «хиппующих»?

Ведь большинство из них, пожалуй, ни разу не было в тихих залах Пушкинского музея, в консерватории, в театрах, о которых мечтают тысячи ребят с периферии. Да что там — консерватория! Были ли они хоть раз в Кремле? Ведь не в кабаки же они ходят? У них нет денег даже на сигареты, они «стреляют» их у ожидающих. Пока я завожусь в который раз, глядя на них, подходит очередной интуристовский автобус. Компания разворачивается веером в боевой готовности не пропустить чего-нибудь интересного.

Впереди группы туристов идет высокая статная блондинка, дорого и красиво одетая. Ее крупная, соблазнительная фигура в модном брючном костюме просто великолепна! Но какая-то деталь мешает общему впечатлению… Я не успеваю сосредоточиться, так как над моим ухом раздается:

— Во телка!

Это изрыгает, смачно облизывая толстые, еще детские губы с едва заметным пушком над ними, весь угрястый, давно не мытый юнец. Он смотрит на девицу плотоядным взглядом маленьких бесцветных глазок.

— Фирма! — восторженно шепчет другой, худющий, с кадыком, грозящим проткнуть потную кожу длинной тонкой шеи, одетый в какую-то полуженскую кофту, так обтягивающую его ребра, что часть пуговиц на тощем животе поотлетала и видно бледное синеватое тало (а на улице август!). Старенькие джинсы оборваны и не везде заплатаны, а над карманом рубашки висит на ржавой английской булавке больше дюжины маленьких булавочек (может, это украшение?).

Девушка, очень толстая, на коротеньких ножках, в ярко-розовых грязных, из подкладочного шелка брюках, очень модных босоножках на тоже давно не мытых, но с малиновыми ногтями ногах, в немыслимой полосатой красно-оранжево-зеленой кофте, ярко и грубо накрашенная, запускает пятерни в свои роскошные черные длинные волосы и нарочито сиплым голосом гудит:

— Мне б ее ножки, вы б меня все …! — и гнусно матерится.

Бедный Пушкин! Сколько прекрасных слов о любви завещал он людям! И именно здесь, у подножия его памятника, девичьи, еще детские губы изрыгают такое!

Красивая, явно старше их всех девушка, изысканно и модно одетая, смотрит на проходящую мимо иностранку оценивающим взглядом и сразу замечает то, от чего они отвлекли меня:

— Сумочка не спортивная, — небрежно и брезгливо замечает она. А потом добавляет: — mauvais ton!

Но это не из желания порисоваться. Я давно заметила: девочка прекрасно говорит не только по-французски, легко вступая в беседы со всеми иностранцами — и англичанами, и немцами, и шведами. Запомнилась она мне с того момента, когда два испанца, отставшие от экскурсовода, пыталась чего-то добиться от ничего не понимающего и потеющего от беспомощности молоденького милиционера. Она грациозной походкой (ну прямо танцовщица!) подошла к ним и на прекрасном испанском объяснила все, что надо, осчастливленным туристам.

Что связывает ее с этими немытыми юнцами? Где ее родители?

Два вечно паясничающих мальчишки, один — сытый, холеный, огромный армянин, второй — хрупкий маленький еврей, тут же бросились под ноги иностранке, что-то дико и звонко вереща. Девушка от неожиданности отпрянула в сторону, а они начали счастливо и утробно ржать, кривляясь и хватаясь то за голову, то за животы.

— Я б за эти «адидасы» даже Кривому отдалась, — не спуская глаз с ног иностранки, искренне, как в бреду, шепчет девушка с раскрашенными голубым и зеленым глазами, в которых стоят слезы отчаяния о несбыточной месте: иметь «адидасы».

Дремавшая рядом со мной интеллигентная старушка в шляпке и с ридикюлем проснулась и с отвращением шепчет:

— Боже мой, за что боролись, за что гибли, чего добились?

Странно, я с ней согласна и не согласна. Ведь и мы, да и она тоже в молодости хотели быть модными и красивыми. Так чем же они так не похожи на нас?..

Сидящая с другой стороны от меня тридцатилетняя элегантная «совслужащая», которая до этого, пользуясь свободными десятью — пятнадцатью минутами, вместе со своей приятельницей, закрыв глаза, подставила свое напомаженное лицо под лучи летнего солнца, широко открытыми теперь глазами смотрит на интуристку и осевшим от волнения голосом произносит:

— Посмотри на сумочку, одна цепь, что через плечо… Ведь это же серебро! В ней же килограмма два! Ты представляешь, сколько она стоит?!

Приятельница, сидевшая до этого с застывшим казенным лицом, открывает сначала глаза, а затем и рот, она перестает следить за лицом (чтобы не было морщин!) и становится милой-милой простушкой: И если бы она сунула еще и палец в ротик, я бы на месте любого мужчины не смогла бы удержаться от желания поцеловать ее. Наверное, в детстве она была очаровательным ребенком!