Закат в крови(Роман)
Шрифт:
Для танца уже построились пары: Сергей Сергеевич — с Машей Разумовской, Инна — с Олсуфьевым, Однойко — с Аллой Синицыной.
Ивлев не мог не улыбнуться, когда увидел, как отец, стоя впереди всех, молодо, торжествующе оглядывал свою юную даму. «Старый лев! — не без гордости подумал о нем Алексей. — И как к лицу ему фрак, как хороши на нем бальные лакированные туфли, и как красит его даже серебристая седина, слегка тронувшая копну густых темных волос… И как трогателен отец рядом со стройной девушкой! Как хорошо, что он в первой паре открывает домашний бал».
Из-под пальцев Елены Николаевны, стремительно ударявших по клавишам, потекли весело-торжественные и гордые звуки.
Алексей взял кончики Глашиных пальцев, слегка склонил голову, глядя на плавную линию высокой гибкой девичьей шеи, переходящую в нежное и крутое плечо. Он выждал четыре первых такта и начал танец задорно, с каким-то отчаянным внутренним весельем, которое возникает из радостного желания ничего не помнить из недавно прошедшего и не страшиться ничего в настоящем.
«Как же великолепно преображает человека хорошая музыка!» — изумился Ивлев. Рояль вернулся к первым тактам танца, и тогда неожиданно на память пришли строки Блока:
Мой конец предназначенный близок, И война, и пожар — впереди.В самом деле, это случайное веселье — короткая передышка между жестокими схватками, между войной и пожаром… Странное чувство презрения к смерти испытал вдруг Ивлев…
— Как хорошо, что я у вас на вечере! — сказала Глаша.
Это неожиданное признание заставило Ивлева крепче, как бы в знак благодарности, сжать ее пальцы.
А девушка продолжала:
— Я очень люблю вашу семью.
«Она совсем не боится быть откровенной», — тепло подумал Ивлев.
— Мне хочется танцевать с вами и следующий танец, — просто сказала Глаша.
Ивлев встретился с ее глазами, искрящимися синевой и весельем, и благодарно улыбнулся.
— Вы, Глаша, придаете мне силы и ловкости. Пусть бы этот танец не кончался вообще!
Но музыка оборвалась, и, как бы платя за щедрую откровенность девушки, Алексей сознался:
— Глаша, вы не представляете, каким чудом кажется мне то, что я дома, и мы танцуем под этой праздничной люстрой, и что на мне довоенная бархатная блуза…
— Кстати, — подхватила Глаша, — она вам к лицу. Делает вас похожим на Блока…
— Всего лучше… походить на самого себя! — Ивлев задорно откинул со лба прядь золотисто-соломенных волос.
— Да, — рассмеялась Глаша. — В самом деле, чем плохо быть художником Ивлевым?
— Сегодня — да, весьма недурно. А вот что завтра? — вслух подумал Алексей.
— А «завтра» может стать лучшим днем жизни! — проговорила Глаша, глядя на непокорную прядь, снова упавшую на лоб Ивлева.
Пронеслись первые звуки вальса. Когда-то под эту удивительно грустную, страстную и нежную мелодию танцевала и Елена Николаевна, еще раньше — ее мать, казачка из богатой семьи, теперь уже кружится третье поколение, а вальс все так же волнует…
Ритмично кружились девушки, мелькали их стройные ноги из-под платьев, все в гостиной сейчас празднично сверкало. Это захватывало Алексея. Нечто схожее, видимо, завладело и Глашей. Дышала она глубже и порывистей, голова слегка откидывалась назад, вьющиеся волосы все смелее касались щеки Ивлева, ресницы чаще прикрывали глаза.
— Никогда я так не танцевала! — призналась она.
Ивлев ей поверил и, еще раз встретившись с синим пламенем ее молодо блестевших глаз, залюбовался девушкой и подумал: «Конечно, самое высшее в мире благо — молодость…»
В паузах между танцами Глаша усаживалась на оттоманку. Ивлев становился сбоку, немного позади нее.
— Я недавно смотрела все ваши работы… — рассказывала Глаша. — Знаете, теперь вам надо бы взяться за большую тему!.. Наверстывать упущенное…
— Нет, Глаша, как ни грустно, того, что отняла война, уже не вернуть.
— Но война дала вам уйму совершенно новых впечатлений, сильных и глубоких, просто не сомневаюсь в этом!
— Да война-то ведь не окончена…
— Ваше участие в ней, и тем более на стороне корниловцев, не обязательно, Алеша!
— Значит, вы мне внушаете, что я должен жить, следуя сомнительной мудрости: моя хата с краю, ничего не знаю?
— Вовсе я не хочу, чтобы вы жили по-обывательски. Мне только жаль времени, которое может быть упущено. Вы ведь человек творческий…
— Глаша, — перебил Ивлев, — имеются очень основательные доводы, говорящие о том, что сейчас в России незачем и не для кого творить.
— Ну, на эту тему мы еще поспорим. А сейчас давайте танцевать! — Девушка поднялась с оттоманки.
Ивлев опять заскользил с нею по паркету, в котором отражались и люстра с ее сияющими кристалликами, и фигуры танцующих.
Танцы длились часов до двенадцати. Наконец Елена Николаевна поднялась из-за рояля и пригласила всех к ужину.
На длинном столе, покрытом белоснежной скатертью, прямыми рядами выжидающе стояли бутылки со старым, выдержанным рислингом, на овальном блюде царственно красовалась разварная осетрина, украшенная белыми ломтиками сладкого лука и весенней зеленью душистой петрушки. Рядом, под круглым тонким стеклянным колпаком, блестела глыба черной паюсной икры.
— У нас сегодня стол рыбный, — как бы извиняясь, сказала Елена Николаевна.
— Рыбный стол! Что же может быть роскошней в наше время! — воскликнул Однойко и первым потянулся к осетрине.
— Я предлагаю первый тост — за возвращение блудного сына! — Сергей Сергеевич поднял бокал, наполненный прозрачно-зеленоватым вином. — И конечно, за то, чтобы молодежь еще не раз собиралась у нас за праздничным столом!
Все, шумно отодвигая стулья, встали.
— Я выпью за то, чтобы вы больше не надевали погон поручика… — шепнула Глаша на ухо Ивлеву.
— Попросим Алексея почитать Блока! — вдруг предложила Инна.
— Просим, просим! — Разумовская и Синицына захлопали в ладоши.
— Друзья, увольте. Я давно не читал.
— Глаша, проси Алексея почитать! — крикнула Инна.
— Да, — поддержала всех Глаша, — я тоже прошу вас! Почитайте!
— Ну, попробую… — Ивлев поднялся и не спеша начал:
Я сегодня не помню, что было вчера, По утрам забываю свои вечера, В белый день забываю огни, По ночам забываю дни. Но все ночи и дни наплывают на нас Перед смертью, в торжественный час. И тогда — в духоте, в тесноте Слишком больно мечтать О былой красоте И не мочь: Хочешь встать — И ночь.