Чтение онлайн

— Мне жалко молодого Ивлева, художника! — вырвалось у Глаши. — Он так напуган большевиками…

Леонид Иванович понимающе взглянул на дочь:

— Он, наверное, говорит, что интеллигенция не сможет ужиться с большевиками?

— Да, что-то в этом роде, — подтвердила Глаша. — Если бы ты поговорил с ним!..

— Что ж, пригласи, поговорю. Вот Иван Шемякин — тоже художник… Ох, эти мне художники — люди чувства! Как часто из-за неумения мыслить они впадают в какой-то непроглядный душевный маразм… То они, видите ли, заражаются мистицизмом, то — богоискательством, то вдруг разуверятся во всех истинах, то видят пропасть между интеллигенцией и народом, утверждают, что революционные массы несут гибель мыслящей части России!..

Глаша долго не могла уснуть. В комнате было тепло и темно. Заложив руки за голову, девушка припомнила этюды и картины, которые писал Ивлев, вспоминала, как проникновенно читал он блоковские стихи. Он, конечно, всерьез охвачен мучительной тревогой за судьбу России и русской интеллигенции. И готов пожертвовать всем, дабы водворить в стране порядок. Как художник он не лишен дара наблюдательности. Следовательно, и здравого рассудка. Что же сделать, чтобы он скорей увидел в коммунистах разумную силу? «Ему хочется написать мой портрет… Значит, он не прочь вернуться к тому, чем жил прежде?..»

Глаша закрыла глаза.

И увидела она: в городе уже нет ни Филимонова, ни Покровского. В здании атаманского дворца собрались депутаты городского Совета. На повестке дня — вопрос о выставке картин художников Ивана Шемякина и Алексея Ивлева. Принимается предложение предоставить для выставки актовый зал Первой екатеринодарской мужской гимназии, которую некогда окончили молодые художники.

…Наступил солнечный праздничный день. Тысячи екатеринодарцев идут к зданию гимназии: на выставку. Ивлев волнуется. Оценят ли по достоинству рабочие, солдаты, коммунисты то, что писал он кровью своего сердца?..

Много полотен Ивлева посвящено событиям недавно минувшей мировой войны. Толпа бывших фронтовиков внимательно рассматривает холсты, на которых изображены здания сгоревших лазаретов, школ, разбитых тяжелыми артиллерийскими снарядами, трупы воинов, повисшие на колючей проволоке, окопы и разрушенные блиндажи.

Собралась толпа у полотна «Дирижеры войны».

Господа сидят за круглым столом, заставленным всевозможными блюдами и бутылками вина. Толстяк во фраке зажег от пламени свечи стодолларовый билет и дает прикурить сигару высокому немцу с моноклем в глазу. На немце щегольской мундир мышиного цвета и железный рыцарский крест. Остролицый французский генерал, растопырив руки, хватает балерину, которая кокетливо кружится на стройной ножке в блюде с позолоченными краями. Лысый, кособрюхий толстяк с фиолетовым лицом, отведя в угол гостиной какого-то субъекта, украдкой сует ему в белый жилет чек со множеством нулей. А японский военный чин, собрав вокруг себя офицеров-самураев, тычет пальцем в карту России. В высокое окно сквозь тюль занавески видна широкая площадь и марширующие по булыжной мостовой солдаты в тяжелых крагах и круглых железных касках…

«Ну, молодой человек, — говорит Паша Рудникова, пожимая руку Ивлеву, — хотя вы и не коммунист, но ваши полотна направлены против паразитов рода человеческого…»

Глаша взволнованно потянулась под одеялом, проснулась и, снова засыпая, подумала: «А ведь так может быть…»

Ивлев усадил Глашу так, чтобы солнце озаряло ее сбоку.

— Дайте гитару, — попросила Глаша.

Ивлев обрадовался:

— Девушка у окна и с гитарой. Это уже портрет-картина!

— Можно бренчать?

— Сколько угодно.

Глаша принялась настраивать гитару.

Прежде чем набросать углем контуры головы и фигуры, Ивлев, откинув назад упрямую прядь волос, свисавшую над его лбом, долго вглядывался в девушку. Где, в чем прелесть и особое обаяние ее? В глазах со своевольно изогнутыми бровями или в задорном выражении продолговатого лица? В червонном отливе вьющихся волос или сиянии синих глаз? А может быть, в милом, грациозном наклоне головы, в округлости лба? Или в упругом очертании пунцовых губ и нежно-трогательном пушке над ними? Невозможно определить это сколько-нибудь точно. Сейчас пока ясно одно: если природа захочет одарить красотой, то не поскупится и одарит всем, что есть лучшего в ее тайных неисчерпаемых кладовых…

Глядя на Глашу, Ивлев вспомнил вдруг «Неизвестную» Крамского, ее юный стан, собольи гордые брови, руку, спрятанную в меховую муфту, надменную головку в круглой шапочке, царственно возвышающуюся над громадой императорской столицы со всеми дворцами и правительственными зданиями.

Неизвестная красавица, очевидно, не великая княжна, не императрица, не миллионерша. А сколько победной силы в ее облике! Сколько притягательной неотразимости! И кажется она некоронованной королевой!

А Глаша? Разве в чем уступит ей, если удастся запечатлеть девушку во всем весеннем сиянии ее юности?

Перебирая длинными пальцами струны гитары, Глаша вдруг что-то запела. Голос ее, сильный, грудной, неожиданно словно жгучим пламенем хлестнул по сердцу. Ивлев положил кисти, взволнованный, сел на табуретку у мольберта.

Истинная красота не статична, она усиливает себя каждым своим движением, музыкой голоса, блеском глаз. Она сама творит себя.

Господи, как и что сделать, чтобы всю жизнь видеть и слышать Глашу?..

Глаша умолкла, и жизнь опять как бы сузилась. Горизонты будущего, на минуту мелькнувшие вдали, вновь померкли.

Ивлев поднялся со скамейки, взял кисти, принялся сосредоточенно работать.

Часа два работа шла без перерыва. Наконец Глаша положила гитару на широкий, залитый солнцем подоконник.

— Алексей Сергеевич, — взмолилась она, — позвольте немного поразмяться!

— Простите, простите, — всполошился Ивлев. — Увлекся и забыл, что вам нужна передышка.

Глаша поднялась с кресла, подошла к мольберту.

— О! — Она всплеснула руками, взглянув на холст. — Вот уж не полагала, что вы можете так быстро писать… Работая такими темпами, пожалуй, дня за два-три закончите?

— Не знаю, не ручаюсь, но хотел бы, — отозвался Ивлев, размешивая на палитре краски.

— Вы бы тоже немного передохнули…

— Нет, я нисколько не устал. И рад, что наконец оказался за мольбертом!

— В таком случае и я готова позировать вам сколько угодно. Только бы вы занимались любимым делом! Ну, хотите?

Глаша подошла ближе, пристально, вопрошающе посмотрела в лицо. Чувствуя чистое, легкое ее дыхание, Ивлев опустил голову, взволнованный, положил палитру и кисти на табуретку.

Глаша отошла от мольберта, принялась разглядывать полотна с пейзажами и этюдами, развешанные на стенах.

— Знаете… я бы на вашем месте помимо кубанских пейзажей, портретов Блока, Леонида Андреева уделяла все-таки основное внимание темам… ну, подобным тем, которые мы находим у Ярошенко или Перова…

— А разве пейзажи мало говорят вашему уму и вашему сердцу? — Ивлев вопросительно вскинул глаза на Глашу.

— Скажите, мог бы гений Льва Толстого волновать, если бы он описывал одну лишь природу или лица, случайно выхваченные из жизни, не касался грандиозных вопросов войны, мира, современного ему общества, не сказал бы нам о трагедии Анны Карениной, Катюши Масловой?