Чтение онлайн

Алексей сел, ни на кого не взглянув. Воцарилось молчание.

— Да, — наконец сказал Сергей Сергеевич, — эти стихи очень близки к тому, что сейчас каждый из нас переживает.

— А ведь это стихотворение писалось Блоком в самый размирный и безмятежный год в жизни России. Под ним дата: февраль, 1909 год, — напомнил Алексей.

— Почему же вдруг эти стихи так остро зазвучали в восемнадцатом году?! — спросила, обведя взглядом сидевших за столом, Маша Разумовская.

— Сейчас, господа, лучше всего читать Пушкина, — заявил Шемякин. — «Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

— Браво! — Глаша захлопала в ладоши. — Браво, Иван Васильевич!

— Сдвинем же разом стаканы! — Шемякин потянулся со своим бокалом к Глашиному.

После ужина, затянувшегося почти до двух ночи, гости начали собираться домой.

— А может быть, молодые люди, по случаю осадного положения заночуете у нас? — спросила Елена Николаевна. — Места всем хватит.

— Нет, — сказала Разумовская, — запрещение ходить по городу в ночные часы на нас, участников обороны Екатеринодара, не распространяется.

— А я, — заявил Шемякин, беря Разумовскую под руку, — рядом с вами пройду сквозь любой патруль.

Ивлев пошел провожать Глашу.

В глухом квартале между Бурсаковской и Борзиковской улицами повстречался патруль из юнкеров. Ивлеву пришлось довольно долго объяснять, кто он такой и почему в штатском.

В Котляревском переулке, остановившись у калитки своего двора, в глубине которого темнел окнами небольшой белый домик, Глаша сказала:

— Я сейчас не могу пригласить вас к себе: отец спит. Но давайте пройдемся до цирка по Насыпной.

Шли под руку. Глаша доверчиво прижималась к Алексею.

— Юнкера не остановят нас снова? — спросила она.

— Нет, — ответил Ивлев и почувствовал, что в нем воскресает тот далекий девятнадцатилетний юноша, который некогда здесь, в этом самом Котляревском переулке, бродил с Олечкой Гайченко.

Он взглянул на профиль Глаши и вспомнил: какой-то известный живописец утверждал, что у каждого художника должен быть свой идеал женского профиля. А что, если очертания Глашиного профиля совпадут с его, ивлевским, идеалом?..

— Глаша, — сказал он, — мне захотелось написать ваш портрет. Не смогли бы вы прийти завтра ко мне в мастерскую?

— А во сколько прийти? — просто спросила она.

— Часов в одиннадцать.

И когда Глаша сказала: «Хорошо, приду», Ивлев благодарно сжал ее руку и удивился вслух:

— Какое странное совпадение, Глаша! Вот в этом же переулке, вот в том дворе, в белом доме за березами жила Олечка Гайченко, и вдруг и вы живете в этом же Котляревском переулке!..

— А ведь о Гайченко мне известно… И я даже знаю, что Олечка Гайченко была вашей первой любовью. Счастливой и возвышенной любовью.

— Возвышенной, но почти безответной, — поправил Ивлев. — Ведь Олечка позволяла себя целовать только через кружевной платочек.

— А разве нельзя было платочек невзначай приподнять? Если бы вдруг Олечка это заметила, то вряд ли бы разгневалась. — Глаша рассмеялась, а потом раздумчиво промолвила: — А может быть, эти поцелуи сквозь платочек и были счастьем? Понятие о счастье очень изменчиво!

— Робок я был и неловок, — признался Ивлев.

И он задумался: «А представление о счастье и вправду весьма и весьма изменчиво… Вот, например: под Кущевской казалось, что самое великое благо — добраться до родного Екатеринодара. А сейчас Екатеринодара мне уже мало… Сейчас хочется, чтобы все екатеринодарские дни были неотделимы от Глаши…»

— Я просто убеждена, — говорила между тем Глаша, — искусство — ваше призвание. Без него и вне его вы всегда будете чувствовать себя выбитым из колеи. Да, вы прежде всего художник. А уж потом — поручик. Ваши мысли, сокровенные чувства могут полно выражаться лишь в творчестве. Живопись — ваша стихия, ваша поэзия…

— Да, я, наверно, лирик, — согласился Ивлев.

Глаша продолжала:

— России нужно ваше искусство, а не ваш револьвер. Сейчас в России и без вас переизбыток людей с револьверами.

— Каких людей?! — запротестовал Ивлев. — Тогда вы ничего не знаете! Я… я… и людей, подобных мне, как раз очень немного. Это всего-навсего небольшая когорта корниловцев…

— Однако корниловцы будут делать как раз противоположное вашим идеалам! Я хорошо знаю вашу семью — Сергея Сергеевича, Инну, отлично помню, на каких принципах воспитывались вы. Вам и вашим работам свойственны ум, благородство. Конечно, большевики не обещают богачам ландышей…

Но вас и Сергея Сергеевича они ничего не лишат… Вам чужда всякая тирания… Зачем же вам становиться на ее защиту?..

Глаша говорила горячо. Потом, взглянув на ручные часы, спохватилась:

— А уже третий час ночи!

Простившись с Глашей, Ивлев пошел по Екатерининской улице, плохо освещенной редкими уличными фонарями.

«Глаша — милая, славная, — думал он. — Если бы не эта злая година, мы, может быть, и нашли бы верные тропы друг к другу…»

Со стороны вокзала Владикавказской железной дороги донеслась винтовочная стрельба. Когда у самого уха раз и другой свистнули пули, Ивлев выругался:

— Э, черт! Неужели это уже большевики?! — Вытащил из кармана браунинг и прижался спиной к кирпичному выступу дома.

Перестрелка усилилась. Ивлев взвел курок пистолета. «Если большевики ворвались в город, тогда прощай все! Неужели это они?.. А как же Глаша?..»

Ивлев судорожно сжимал рукоять браунинга. Нет, он будет драться до последнего…

Внезапно вспыхнувшая перестрелка стала постепенно глохнуть, удаляться в сторону Дубинки.

Ивлев облегченно вздохнул, сунул браунинг в карман.

Леонид Иванович не спал, когда пришла Глаша. Он стоял у окна и, прислушиваясь к пальбе, потирал руки.

— Еще устроим одну-две крепкие перепалки, и Филимонов с Покровским сами сбегут из Екатеринодара. Вот увидишь, Глаша!

Он захлопнул форточку и сел за стол.

— А вчера было сообщение о победном продвижении Корнилова… — напомнила Глаша.

— Филимонов не поверит этому. Кубанское правительство трепещет от мысли, что оно вот-вот окажется в мешке. На своих заседаниях значительная часть членов правительства в ужасе кричит: «По всем линиям железных дорог большевики жмут — нам уготована ловушка в Екатеринодаре!»