Чтение онлайн

Миновав станицу Пашковскую, Глаша выехала в степь и сунула наган во внутренний карман меховой куртки.

В Пашковской, тонувшей во тьме ночи, мирно взлаивали собаки.

Вечернее небо очистилось от облаков, в его просторной высоте ярко замерцало множество звезд.

До Динской оставалось не более пяти верст.

Дорога свернула к темной железнодорожной сторожке. Лошадь, поднимаясь на насыпь переезда, пошла шагом.

— Стой! Кто идет?.. — вдруг раздался из-за сторожки резкий, отрывистый окрик. — Ни с места! Стрелять буду!

Глаша натянула поводья. Конь послушно остановился. Тотчас из-за железнодорожной насыпи поднялось несколько человек, щелкая затворами винтовок.

— Свои, свои! — звонким девичьим голосом отозвалась Глаша, разглядев, что они были без погон.

Рослые солдаты окружили ее, держа винтовки наперевес.

— Слазь! — Коренастый солдат схватил лошадь под уздцы.

Глаша проворно соскочила на землю.

— Откуда ты?

— Я курьер от большевиков-подпольщиков Екатеринодара.

— Документ есть какой? Кажи!

— Вот, пожалуйста!

— Ну-ка, Шиповник, посвети, — приказал коренастый. — Давай твою зажигалку.

Шиповник несколько раз чиркнул колесиком зажигалки. Маленькие искорки, летя от камешка, осветили носы, подбородки красногвардейцев.

— Не зажигается, хоть лусни! — выругался Шиповник. — Фитиль высох.

— Хватит тебе мигать. У тебя кажинный раз так, — рассердился коренастый. — Выкинь свою бензинку и веди дивчину до штабу.

— Садись, барышня, на коня! — приказал Шиповник, сунув зажигалку в шинель. — Только езжай шагом, а то стрельну без упреждения. Может, ты ударница из женского «батальона смерти».

На станции Динской Глашу провели в салон-вагон к начальнику штаба сорокинского отряда Александру Павловичу Невзорову.

Гололобый, рослый, плечистый, круглолицый, в черном пиджаке и белой сорочке, он заполнял собой почти все купе, освещенное высокой стеариновой свечой, стоявшей в бутылке на столике.

— Так вы, товарищ Первоцвет, утверждаете, что, едучи через весь город, не встретили ни одного офицера?

— Да, Филимонов и Покровский полностью покинули город.

— Так, так. — Невзоров явно взволнованно потер рукой выбритую до зеркального блеска голову. — И все-таки вам придется задержаться у нас, покуда разведка не привезет подтверждения.

— Мне надо немедленно к Автономову!

— Ничего, подождете. Я вас потом на паровозе отправлю… А сейчас идите в салон.

— Но медлить нельзя! — горячо протестовала Глаша.

— Мы люди военные и не можем верить на слово никому, — остановил ее Невзоров.

В вагоне было тепло, но Глаша сидела у окна, не снимая пальто. Несмотря на поздний час вечера, Невзоров все время принимал у себя в купе сотрудников штаба, ординарцев, посылал их куда-то с приказами, и они то и дело пробегали мимо.

Часу во втором ночи Невзоров вспомнил о Глаше и велел занять верхнюю полку в свободном купе.

— Утро вечера мудренее, — сказал он.

Глаша сбросила пальто и взобралась на полку.

Перебирая в памяти все события прошедшего дня, она крепко жмурила глаза. Перед ее мысленным взором возникал Ивлев с золотисто-соломенной прядью волос, свисавшей к темным бровям. Он стоял за мольбертом, и она видела, как из-под его кисти проступали контуры ее головы, плеч, рук…

Еще два-три сеанса, и, наверное, портрет был бы завершен. Ведь даже в эскизе, сделанном мастерской рукой Ивлева, на холсте ярко обозначилось нечто, лишь ей присущее: чистая синева глаз, своевольный взлет бровей, матовая смуглость лба, оттененная густыми темно-каштановыми волосами…

Глаша горестно вздохнула. Ей вспомнилось, с какой уверенностью Ивлев вдруг ловко «примазал» светло-желтую полированную коробку гитары, а потом обозначил золотистые нити гитарных струн, сверкающие на солнце, длинные пальцы, перебиравшие эти струны, подумала: «Да, конечно, он большой художник! И надо сделать все, чтобы он живым возвратился из-за Кубани!»

А в штабном поезде и ночью продолжалась напряженная жизнь. На улице раздавались отрывистые предостерегающие окрики часовых, стоявших у площадок вагона. В салоне о чем-то громко говорили.

Глаша натягивала на голову одеяло, но уснуть никак не могла. Только под утро чуть забылась. Однако очень скоро в купе приоткрыл дверь Невзоров.

— Паровоз подан, — сообщил он. — Одевайтесь и можете катить, товарищ Первоцвет, в Тихорецкую. Но прежде зайдите к Ивану Лукичу в салон.

Салон-вагон, куда вошла Глаша, оказался превращенным во что-то среднее между рабочим кабинетом и спальней. Здесь были кровать красного дерева с ажурными накидками на белых пышных подушках и покрывалом, мягкий кожаный диван. Полы вагона устилали ярко-красные текинские ковры. На окнах желтели шелковые шторы, из-за них чуть-чуть розовела ранняя зорька, широко разгоравшаяся над степью. Вдоль стен стояли тяжелые дубовые кресла. В простенках между окнами висели новые черкески разных цветов, кинжал и шашка в золотой оправе, белая папаха и черная шапка-кубанка. На столике с изогнутыми ножками, красуясь громадной разноцветной трубой, блестел граммофон ручкой и диском, обтянутым никелевым ободочком.

Посреди вагона, за письменным столом — тоже красного дерева — сидел плотный, коренастый, ладно скроенный смуглый человек в серой черкеске.

Когда Невзоров представил ему Глашу, он, держа руку на рукоятке кинжала и не поднимаясь из-за стола, исподлобья взглянул на вошедшую и коротко назвался:

— Сорокин!

И потом, глядя на Глашу тяжелыми глазами, глухо проговорил:

— Моя разведка подтвердила ваше сообщение. Филимоновцы ушли из Катеринодара. Это хвакт. Я сейчас прикажу отправить вас в Тихорецкую к товарищу Автономову. Передайте ему, что я с доблестными войсками своего фронта к восьми часам утра уже буду в Катеринодаре. Пущай туда приезжает ко мне.

— Иван Лукич, — обратился Невзоров к Сорокину, — я приготовил для Алексея Исидоровича небольшую оперативную сводку. Может, и вы подпишете ее?

— Хватит и одной твоей росписи! — Сорокин поднялся из-за стола и, взмахнув широким рукавом черкески, протянул Глаше руку. — Счастливого пути. До побачення в Катеринодаре!

Штабной поезд Автономова, состоящий из синего салон- вагона, двух желтых классных и нескольких товарных вагонов, был принят на первый путь и остановился как раз напротив ярко освещенного главного входа в здание вокзала.

На полутемном перроне толпилась группа вооруженных солдат, впереди которой краснела фуражка дежурного по станции.

— Екатеринодар! — объявил политкомиссар Гуменный и, поправив ремень от казачьей шашки, соскользнувший с правого плеча, направился к выходу из вагона. За ним зашагал Автономов в сопровождении адъютантов Сироткина и Гриненко, дюжих молодцов, одетых так же, как и политкомиссар, в темные черкески.

Носатый, широкоплечий Макс Шнейдер тронул Глашу за локоть:

— Пошли, барышня!