Чтение онлайн

Брови Азиза подпрыгивают, он не привык к частым гостям. Как правило, удостаивается оклика, часто невидимого, сбоку, пока за столом крутит тесто для пиццы, но тут Петр самолично ворвался в пространство его обитания. Азиз, подобравшись, встает, чтобы встретить, хранит молчание, выжидая пока гость объяснит ему сам, зачем явился. Но тот молча следует до конца, к тупику, на который обычно выкладывают уже готовую, разрезанную диаметрами пиццу, заботливо уложенную на деревянный поднос, и зависает на том конце, непонятно что высматривая в зале, даже не подперев по-девичьи голову руками, что с претензией отмечает Азиз… в том месте именно так он сам любит стоять, в задумчивости, когда пицца уже не обжигает щеку жаром справа, когда в зале гостей – по пальцам, обычно уже с пивом или любой другой алкашкой, допиваются, когда уже и официанты – больше аудиостойки, чем обращающиеся элементы. С некоторой болью Азиз смотрит на Осквернение жилища и мест медитаций, осаживает себя напоминанием о том, кто на самом деле он здесь сам, успокаивается и даже позволяет морщинками на лице собраться, но до обращения к Пете не поднимается: этот русский любит быть главным. Скажешь что – съест, оставит больше в душе твоей боли, рассеет ее семенами, всходящими ненавистью и страхом. За три года работы в ресторане Азиз выучил правила поведения с каждым из персонала, и к Пете выработались, устойчиво, неприязнь и осторожность. Большинство его просто игнорирует. Общаются они в основном только между собой: Азиз, Фатхулла и Юсуф.

Последние двое с разной периодичностью, но позже, трудоустроились сюда. Занимаются в основном какой-то черновой работой, что-то связанное с мусором, ношением тяжестей, тычками и матами, сбитыми мозолями, стертыми плечами, жильем в коммуналке, частым употреблением супов быстрого приготовления, насвая, дешевой колбасы, дешевых пельменей, самых дешевых сосисок и чая, мечтами о покупке квартиры или женитьбе на толстой, на крайняк – пожилой, москвичке, нон-стоп дрочке и преждевременной смертью.

Говорить они пытаются пока никто не видит, и чаще на родном – узбекском, – потому что не получается избавиться от дымных подозрений, что кто-то их может подслушать – случайно услышать, но в вероятностность последнего, честно, не верится. Что докажет отсутствие желание что-то обнаружить у «случайно услышавшего»? За три года сдружились. Он им больше отец, что не лезет в их полуночные дела, которыми те периодически занимаются. Из троих только Азиз нет-нет да задумывается о будущем, у остальных память очищается примерно (ровно?) в 00 часов. Сказки цикл перезапущен.

Азиз краем уха слышал о какой-то эпидемии, которая распространяется по городу, но значения этому не придает. Это кажется ему слишком далеким, чтобы о таком зря беспокоиться. Его голова в осаде других забот: семьи, которую недавно перевез к себе поближе, коликами ребенка, обнаруженными намедни и лечение которых не дает слышимых результатов, количеством получаемых денег, которых в России, и вообще в СНГ, до подсоса в животе нехватка. Что-то пока удается складывать, какие-то копейки, но он старается все больше не думать о том, куда мог бы их потратить. Потому что натыкается всегда на до буквы симметричный ответ «нет». И как бы он ни пытался менять аргументацию в мысленном споре с самим собой, окольные пути подводят его всегда к одному и тому же. И обмануться не может. Не может оторваться от реальности к мечтам, забыться там, отринуть ошметки сущего – хотя к чистой духовной пище уже начал привыкать, но эта еда растет на почве чувства долга, что идет от статуса отца, – каждый вечер, глядя на жену с детьми, приземляется, ради них живет этим тошнотворным реальным. Тело через ночь мечется в узком диапазоне кровати, стукаясь о теплый бок супруги, каковы шансы теме вируса, даже черной чумы статуса, завладеть им?

– Азиз, с тобой Светлана Николаевна поднимала тему эйтеловируса?, – уверенно оборачиваясь, уверенно встав, спрашивает низкорослый шеф-повар PizzaDiz.

– Нет, Петь, мне она ничего не говорила, – чтобы говорить непринужденно, Азизу приходится прикладывать усилия, но не тема его волнует, а личность вопрошающего. Хотя где-то на окраине, около нижнего левого угла головы, почти у шеи проявилось и пропало чувство, робко подсказывающее, что сейчас Петя обращается нормально, что никогда до этого он с ним так не разговаривал, что сейчас он – больше человек. Но от этого шепота интуиции Азиз отказывается, предпочитая не менять выработанную и проверенную манеру поведения, которая пока не подводила…

Петя не берется продолжать разговор, хмыкнув, уходит. И когда его силуэт – затемненность в уголку левого глаза Азиза, тот живо чувствует как волосинки по хребту встают и утыкаются в изнанку белой кухонной сорочки. Обычно его реакция к общению с Петей мягче, но напряжение как будто само собой разрослось внутри ответом на странный, новый, чуждый тип поведения. Какое-то время вынужден вдыхать воздух глубоко ртом, чтобы собственное состояние привести к средним параметрам, но делает это скорее механически. В голове небольшая перемотка до слов об эйтеловирусе, пытается понять, что в этом вопросе было не так, откуда вдруг появилось эта новая для Петра идентификация, но скоро лимит попыток на разбор исчерпывается и он отбрасывает заклейменной ненужностью тему. По-настоящему, в первые раз за последний, наверно, час оглядывается и не находит в зале никого из посетителей, только скучающую фигуру бармена, пытающегося пробурить чистоту в очередном ромбовидном стеклянном стакане…

Катя фарширует мясо, слышит и чувствует как остальные сотрудники кухни мельтешат фоном, собирается доготовить последние десять порций гуляша к пюре на бизнес-ланч. Отстранена. Даже из тела немного. Машина работает без прямого ее участия, сознание задремало…

Илья на улице, в компании рабочей тумбочки, посеревшего магнитофона, радужной музыки из его динамиков, столбца коротких тарелок, стоит, любуется на свой новый бэйджик, только что предоставленный ему Настей, уже гордо продемонстрированный Светлане Николаевне, закрепленный на магнит изнутри футболки им самим. Пальцами проводит по металлическим с двух сторон полоскам лицевой части прямоугольника, в середине – его имя, напечатанное 22 Arial-шрифтом в ворде и вырезанное дешевыми канцелярскими ножницами с удобными пластиковыми ручками коллегой. Эту ее заботу воспринял как что-то материнское – должное, что оставило в их отношениях на обочине оценку внешности, выданную им при первом осмотре. Неотрывен до шарканья шагов, вгоняющих в коробку мысль о работе, отвлекается нарисованной улыбкой Любимому Гостю – женщине в черном с вышедшей слегка за осязаемую, теряющуюся в оттенках кожи грань губ помадой, – в аварийном режиме вспоминает, каким там словам учила его Настя.

– Здравствуйте! – чувствуя, что мог немного промедлить с приветствием, слово делает почти криком.

– Здравствуйте, – кажется, что силится выдавить милоту на лице.

И ее спина, неустойчиво покачивающаяся, смущенная – на его сетчатке. В немом забеге явно выбилась в лидеры, но к финишной прямой приходят одновременно: она, усевшись за срединный, в третьей паре, в упор к стене стол, он, пришедший с меню и улыбкой к моменту ее приземления и поднятого в поисках смысла взгляде. Произнесенное «спасибо» завершает первый акт запустившегося ритуала…

– Сереж, сделай, пожалуйста, кофе, – и ловит его взгляд, Настя как-будто пытается состыковаться зрачками-модулями, чтобы прочитал напечатанные за цивилизационным слоем слова.

– Латте?, – его – мимолетен.

– Да.

На его, чуть согнутую спину – неотрывно… любуется. Должно пройти несколько минут, прежде чем ее осеняет оплатить свой заказ через кипер именной карточкой, и каждый стук пластика об экран возвращает, накладывает, усиливает во владение телом другое Я – жесткое, профессиональное, лишенное розовых чувств, в броне к упрекам и на голоса повышенной громкости, удаленным либидо, и в равнодушии до десятых долей к внешнему виду.

И к тому моменту, когда она отходит от платформы ПО, кажется, высушена. Но хватает единственного глотка, чтобы отпустило, чтобы села за барный стул «еще чуть-чуть» поговорить с до желания «любимым»…

Светлана Николаевна, докурив сигаретку, собирается: рассовывает тщательно по карманам валяющиеся принадлежности. Собирается, чтобы затем встать и, мельком глянув на деревянную веранду кафе перед уходом, затормозиться вниманием на девушке в темном свитшоте: капюшон опущен, сидит лицом к ней в раме грубо окрашенных в иссиня черный волос, настолько черный, что умудряется, кажется, поглощать солнечный свет. И уже убирая с нее глаза, она ловит устремленный, ответный взгляд, что застревает видимым изображением в центре обзора, закрывает собой и без того нечеткие силуэты ступеней, растворяющиеся в общем сумраке этой лестницы, сохраняется, и развидеть не может. Так и спускается. Только за контрастом тьмы-света в момент перехода уже из коридора в зал удается ей избавиться от (Заражения?) наваждения.

Тут ее сразу отвлекает на себя Настя, сидящая и флиртово перекидывающаяся сложенными звуками, именуемыми языком, для понятных уже и Светлане Николаевне по опыту целей, с Сергеем. И отмечает это больше для галочки. Бездумно доходит до своего места, где преданно дожидается ее томленной теплоты кофе. Она в предвкушении…

Мальчик доносит по одному заказанные наверх блюда. Сейчас на черном дне его подноса стоит слоновьей кости чаша, сдерживающая силы черного напитка в себе, что поднимается на угощение Королеве.