Чтение онлайн

Старое кресло-качалка стояло у окна, и Ланн помнил, что там Виктория работала чаще, чем за письменным столом. Просто раскладывала документы или книги на коленях и на подоконнике и читала, выписывала, приклеивала какие-то листочки с формулами. Иногда в кабинет пробиралась маленькая Аннет и залезала к маме на колени — ей очень нравилось качаться в этом кресле. Но когда Виктории не было дома, дверь всегда была заперта. И в последние годы их брака Рихард уже не знал, какими исследованиями занимается жена.

Он подошел к столу и стал выдвигать один ящик за другим. Там было множество папок, разложенных по годам. Он вынул их, удивляясь: откуда в некоторых женщинах этот научный азарт, желание закопать себя в какой-то лаборатории и сгинуть там… или позволить чему-то себя уничтожить.

Виктория сразу показалась ему необыкновенной. В тот самый день, когда Гертруда Шённ потащила его на студенческую вечеринку, знакомиться со своим новым увлечением.

— Ричи у меня вместо мамы и папы, — сказала она тогда, обворожительно улыбаясь «жертве» — молодому светловолосому врачу с пронзительными черными глазами. — Поэтому вы просто обязаны подружиться.

Леонгард не производил тогда отталкивающего впечатления. Он казался типичным «заучкой», долговязым, худощавым, немного нелепым. Рихард не мог понять, что нашла в нём Гертруда, и всё же улыбнулся в ответ. А потом этот заучка, поправив свои очки, вдруг улыбнулся:

— У меня тоже есть кое-кто вместо мамы и папы, и думаю, вы обязаны подружиться.

В этот момент к ним подошла сероглазая девушка с копной светлых волос. Она не была красивой, не была одной из тех, на кого Ланн обычно заглядывался. Но говорить с ней можно было о чем угодно и сколько угодно. С Чарльзом Леонгардом они были знакомы столько же, сколько Рихард был знаком с Гертрудой, — с самого детства. И сразу нашлось то, что невольно вызвало у Ланна симпатию, — молодой врач оберегал свою подругу так же, как он, Рихард, оберегал Гертруду. А она точно так же над ним посмеивалась. И это было хорошим началом.

И Виктория, и Чарльз были очень увлечены наукой. Их мечта заниматься исследованиями в области медицины сплачивала их точно так же, как мечта защищать закон сплачивала Рихарда и Гертруду. И это было ещё одной точкой их пересечения. Третьей точкой стало то, что Ланн всё-таки влюбился. А потом…

Гертруде не нравилось сидеть дома одной и возиться с новорожденным ребенком. Не нравилось то, что Леонгард работал в лаборатории и в больнице даже ночью. А со временем стало не нравиться и то, что вместе с ним работала Виктория. И однажды Гертруда Шённ просто съехала из благоустроенного дома в свою старую квартиру. Сильве тогда не было и года.

Гертруда Шённ больше не вернулась в полицию. Но в жизнь Рихарда она вернулась сполна, и теперь уже настал черёд Виктории злиться. Она жалела своего Чарльза и жалела Сильву. Она не могла понять, что Гертруде, забеременевшей случайно, просто не нужна была дочь. Фрау Шённ плохо перенесла беременность и тяжело переживала необходимость всё время о ком-то заботиться… казалось, тот естественный механизм, который все зовут материнским инстинктом, у неё просто отсутствовал. И как бы она ни старалась нежно улыбаться при виде своей девочки, Рихард иногда замечал нервно, брезгливо подрагивающие уголки рта — когда маленькая Сильва начинала плакать или слишком громко смеяться. Виктория Ланн тоже это замечала. «Она чудовище, эта твоя Труда». Так она однажды сказала Рихарду. И это была ещё одна трещина между ним и женой.

Да, Рихарду, для которого их Аннет была маленьким солнцем на фоне окружающей серости и промозглости, трудно было понять то, что так мучительно переживала Гертруда, но… он слишком долго знал её, чтобы осуждать. Некоторые люди просто не созданы для семьи. Или позже, чем остальные, убеждаются, что она нужна им.

Как только Аннет исполнилось три, Виктория перестала проводить время дома. Леонгард начал новые исследования и взял её к себе лаборанткой. В доме появилась няня, — то, против чего Ланн всегда категорически возражал. Ему не нравилось многое — как мало жена бывала дома, что она получала значительно больше, чем он, и все те резкие замечания, которые Виктория отпускала, видя в газетах имя Гертруды Шённ. Раньше он иногда думал, что если бы не дочь, он бы ушёл. Теперь он понимал, что даже дочь его не удержит.

Он просматривал лист за листом. «Чёрный ящик». «Линии силы». Биопсихические волны. Отчеты об операциях, краткие выписки из разных книг, иногда даже рентгеновские и обычные снимки пациентов. Про себя Рихард уже решил, что просто заберёт всё. И пусть Байерс сам ищет нужное, копаться в бумажках — не дело комиссара.

Пропустив несколько папок, Ланн взял ту, которая была помечена последним годом перед Крысиным Рождеством. И медленно открыл её. Какие-то чертежи. Изображение странных очков под разными углами. Микросхемы, чипы, характеристики. Ровные строчки текста, описывающие работу устройства. Взгляд сразу же зацепился за слова «Биопсихические волны».

На следующем листе был какой-то странный рисунок, как будто выполненный рукой ребёнка. Два человечка, состоящие из палочек и кружков, соединённые ярко-красной линией. Линия была проведена жирно, видимо, фломастером. Ниже картинка повторялась, только линия уже была зеленой. Ещё ниже — синей. Потом фиолетовой и, наконец, белой, намеченной лишь контуром. Возле каждой картинки была приписка.

Невольно Ланн, прежде чем перевернуть лист, задержался взглядом на третьей картинке с холодной синей линией. Ненависть.

— Убирайся, Рихард. Она тебе не нужна!

Леонгард стоял за спиной Виктории Ланн и слушал. Улыбки на губах не было, но полицейскому казалось, что он видит её в глубине глаз.

Да, это была его вина — он ушёл на службу, даже несмотря на то, что маленькая Аннет жаловалась на боли в животе и у неё была небольшая температура. Она ведь часто болела и вообще росла слабым ребенком, поэтому он попросил няню внимательно смотреть за девочкой и звонить ему в случае любых проблем, впрочем, он говорил это всегда. А когда в середине дня няня позвонила, он не взял трубку — именно тогда ему пришлось немедленно ехать на задержание.

Когда он вернулся, в доме не было ни няни, ни Аннет, ни Виктории. И только от вездесущей пожилой соседки он узнал, что девочку только что увезли в больницу к Леонгарду — у неё перитонит.

Когда он ворвался в больницу, Виктория лишь смерила его злым холодным взглядом и попыталась захлопнуть дверь в операционную. Но Ланн, до боли стиснувший её запястье, молча прошёл следом, вывести его не смогли даже три санитара.

И она всё же позволила ему наблюдать за операцией через толстую перегородку из стекла, откуда обычно наблюдали лаборанты и интерны. Видя сосредоточенные лица жены и Леонгарда, он проклинал себя. А потом…

— Ты же видел! Ты должен был остаться с ней дома, Рихард!

И это говорила ему женщина-врач, которая не была дома три последних дня. На два она совершенно неожиданно уехала с Чарльзом Леонгардом на конференцию, а третий провела в лаборатории. Ланн лишь стиснул зубы. Здесь, перед этой операционной, у него не было сил и желания орать. Он боялся, что Аннет проснётся, и тихо ответил:

— Не кричи.

Леонгард пристально смотрел на него, протирая рукавом халата очки. Нужно было сказать ему спасибо. Сказать, плюнув на ставшее уже привычным желание дать в челюсть.