Чтение онлайн

Но Гертруда знала, что у этой девчонки тоже есть изъян. Слабость. Глупое неизжитое чувство, которое заставляет её с собачьей верностью следовать за Леонгардом. Конечно, Виктория не хотела замуж за Ричи так сильно, как хотела за Чарльза, этого не заметил бы только слепой.

Но Чарльз Леонгард не любил скучных и верных, не любил безумно влюблённых и готовых стелиться перед ним так, как делала это Виктория. Он любил обжигаться — на таких, как Гертруда. И она хорошо это знала.

Какая же она была дура. Как же она верила, что сможет привыкнуть. Что деньги и слава Леонгарда заменят ей всё прочее. Что она сможет жить для себя — как писали в журналах с другого континента. Она ведь всегда так хотела. И… однажды поняла, что ей придётся сбежать. Маленькая девочка, которую все по какой-то нелепости считают её дочерью, вырастет без неё.

Это оказалось так легко…

Поначалу она не думала, что сможет стать именно той, кем стала. Поначалу она хотела побыть просто игрушкой. Ей этого не хватало слишком долго, может, поэтому она и была такой отчаянно смелой.

С начальника Рихарда она переключилась на мэра — ей необыкновенно повезло стать его личным секретарём, оставив позади остальных претенденток на эту работу. А потом из секретаря превратилась в помощницу. Гертруда давно уже не была наивной и прекрасно понимала, что хочет намного больше, чем всё то, что можно получить, став кем-то более близким. Она многому научилась у мужа. Просчитывать. Анализировать. Думать. И видеть то, чего погруженный в работу мэр мог не замечать даже под собственным носом. Он начал доверять ей — и именно это было первым настоящим шагом наверх. За мэром был префект округа, в администрацию которого она пробивалась всеми мыслимыми и немыслимыми путями. Следующим был… кто же? Кажется, он… Свайтенбах, тогда — только заместитель министра. Здесь она позволила себе увлечься. Наверно, он до сих пор не может простить ей, что она ушла к его начальнику… А потом… потом она позволила себе полюбить.

Первый помощник президента был идеальным, хотя сейчас его имя предпочитают не называть, потому что говорят, он слишком много времени проводил на «красной» стороне. Но каким же он был красивым… как он её любил и как доверял… Она не уходила от него два года. И именно в эти годы ей удалось ещё раз, уже по-крупному дать всем понять — у неё есть мозги. Она может подсказывать. Советовать. И влиять так, что знать об этом будет лишь узкий круг, а ощущать это влияние — все до единого.

А потом он умер. Она до сих пор верит, что его отравили, что это была долгая смерть, сотканная из бесконечных вечеров с одним и тем же вином… он угасал на её глазах, а однажды утром не проснулся. Бледное лицо — лицо благородного рыцаря из далекого века — застыло маской. О нём плакали многие… кроме неё. Она никогда не плакала по тем, кого любила.

Она заняла его место по левую сторону от президентского кресла. Последний шаг напоминал скорее стремительный полёт. Как жаль, что она не сразу поняла, что полёт был вниз. Ни одно из обещаний светлого будущего не было исполнено… и уже то, что страна ещё существовала, все знавшие её близко называли подвигом. Но только не она сама.

В тот день Гертруда Шённ стояла у широко распахнутого окна и смотрела на свои запястья. Она ненавидела эти сухие руки — они выдавали её возраст сильнее, чем лицо. Только что она переборола себя — слезла с этого чертова подоконника. И уже ругала себя за маленькую и бесхребетную глупость. Она давно не девчонка. Хотя о чём она… девчонкой ей бы такое и в голову не пришло. Девчонкой она до дрожи хотела жить долго и счастливо.

Она посмотрела на цветы в вазе, ярко-оранжевые лилии от Вильгельма Байерса. Гертруда Шённ всегда чувствовала тоску, думая о нём, видя его, говоря с ним. Она не была слепой и не была холодной. И знала, что говорят, когда женщины её возраста подпускают к себе таких, как Байерс. Таких, с кем их разделяют годы. Обычная женщина могла позволить себе такую слабость. А президент? Президента никто не считал обыкновенной женщиной.

В глубокой задумчивости она курила, глядя из окна на раскинувшийся внизу город. Пустой. Призрачный. Всё ещё красивый. Как же они с Ричи любили залезать на какую-нибудь крышу, напиваться и орать, оглядывая все то, что казалось им их владениями.

Звонок от Ланна она едва не пропустила. За ним последовал звонок от Байерса. И она, неожиданно для себя, поняла, что её не удивило ничего из услышанного. Почти ничего…

…Людей связывают между собой чувства — сильные и заметные невооруженным глазом или глубоко-глубоко скрытые в подсознании. Можно ли манипулировать этими чувствами? Конечно, нет — они спонтанно возникают, изменяются, исчезают… и лишь немногое практически неизменно.

Чарльз Леонгард однажды случайно обнаружил новый вид излучения и принял его за сбой отражающей линзы. Но чем больше он смотрел, тем больше осознавал, что всё намного сложнее.

Когда двое любят друг друга, между ними возникает тонкая красная нить. Предельно в этом мире всё, но нить не имеет предела, и даже если людей разделяет океан, горная цепь, десятки городов, она будет незримо тянуться через бесконечные километры… И даже если любит лишь один, нить возникнет — она будет тоньше, слабее, прерывистее. Будет казаться, что энергия по этой невидимой нити-артерии движется лишь в одну сторону. Так оно и есть. Такую нить он увидел, когда посмотрел через очки на Викторию Ланн.

Он назвал это биопсихическими волнами. Машина, с помощью которой ими можно управлять, тоже была изобретением Леонгарда…

Извечная мечта сильных мира сего — управлять слабыми и их любовью. Дружбой. Привязанностью. И даже ненавистью.

Несколько нажатых кнопок на каком-то ящике — и все неосторожно отдавшие кому-то своё сердце падают к твоим ногам. Несколько других кнопок — и упадут все любящие своих детей — родных ли, приёмных ли. Иная комбинация — и падают враги — твои и чужие. Все, кто позволил себе кого-либо ненавидеть.

Их можно пытать. Можно подчинить. Можно убивать — долго, мучительно, так, как убивали в лагерях на Большой Войне. Сотни людей, тысячи, миллионы орущих глоток и лопающихся от перенапряжения сердец… разве не идеальный вариант давления в условиях постоянного военного конфликта? Поставить на колени всех. И выйти победителем в поединке, именуемом «мировая история». Потому что даже историей всегда правили чувства и только они. Значит, тот, кто правит чувствами, будет править миром. И великая Империя сможет снова стать великой.

Так считали все… кроме самого Чарльза Леонгарда, который всегда хотел быть врачом больше, чем учёным. И который однажды лишился гениальнейшего из своих изобретений. По крайней мере, теперь все считали именно так. Но если машина уничтожена, то… что спрятано в подвале его дома?

Гертруда Шённ лишь усмехалась, читая поднятые из глубин архивов отчеты и расставляя в своей голове события прошлого — строго в шахматном порядке. Черное против белого. Она выбирала белое.

Он испугался. Да, он всегда был трусом. Конечно, тот взрыв был не случаен. Чарльз Леонгард никогда не допускал случайностей. По каким-то причинам он захотел свернуть свои исследования, а потом использовал Чёрный Ящик, чтобы…