Жертвуя малым
Шрифт:
Тщательно поразмыслив, я пришла к выводу, что исполнение двух желаний из трех — тоже, в общем-то, неплохо, и дернула свисающий с обшитой светлым дубом стенки купе шнурок. Не прошло и минуты, как в дверь, постучавшись, заглянула приветливо улыбающаяся проводница. Она поклонилась мне так, будто я тоже принадлежала к Императорской семье, и ласковым голосом осведомилась, чего мне угодно. Я потребовала письменный набор и, запинаясь, прочла названия нескольких блюд из меню. Выбор здесь был настолько изысканный, что я не понимала смысла трети знаков, входивших в наименования деликатесов. «Слушаюсь и повинуюсь», — ответствовала мне проводница, и бесшумно исчезла, приняв напоследок от меня опустевший бокал из-под сока. Дожидаясь ее возвращения, я уселась за столик, скрестив ноги, и глазела в окно, силясь рассмотреть в темноте местность, по которой мчался поезд.
Новый деликатный стук, и проводница почтительно возложила передо мной лакированную коробку с писчими принадлежностями. Бумага была двухслойная, матовая, розоватая, как лепестки поздней вишни. Уточнив, когда подавать завтрак, девушка оставила меня в одиночестве.
Я полюбовалась на изысканные кисти с щетиной из барсучьей шерсти, с вырезанным сбоку автографом мастера. Это был знаменитый Кандид Теллурий, внук прославленного Модеста Теллурия, написавшего такие известные картины как «Утро в бамбуковой роще», «Соловей и слива. Ранняя весна» и прочие, вошедшие в школьные учебники шедевры. Тушь, с выгравированным на ней изображением карпа, подставка для туши и серебряное пресс-папье составляли с кистями гармоничный ансамбль. Наслаждаясь сосновым ароматом, я натерла тушь, выбрала бумагу и с удовольствием принялась писать родителям пространное письмо, предвкушая, как они удивятся, когда получат его.
«Любезная матушка и почтенный папенька.
Пишу к вам в пору, когда молодая листва сияет.
Здоровы ли вы?
Я, вашими молитвами, здорова.
Смиренно прошу снисхождения за долгое молчание.
Итак, спешу известить вас о том, как проходят мои дни.
Вчера, 3-го дня второй декады месяца Сливовых дождей, завершилась последняя служба, посвященная умиротворению душ предков. Как писала ваша почтительная дочь в предыдущем письме, отправлял ее в этот раз Лучезарный дон Август, двоюродный брат Божественного, Верховный жрец Лукавого и воплощенный его представитель. Пятью днями ранее сей благороднейший муж при посредничестве своей Сиятельной племянницы и моей научной патронессы, донны Фредерики, на первой лемурийской всенощной принародно представил горожанам своего Божественного племянника, не достигшего покуда совершеннолетия и потому скрывавшего свою персону от любознательных очей газетчиков и их скорописных кистей. Ныне же, как, верю, изволили убедиться и вы, прочтя свежие новостные выпуски, ни имени, ни облика своего более не таящего и направляющегося в Столицу для аудиенции с Его Божественным Величеством Императором, да продлятся дни Его вечно! Я же, ваша почтительная дочь, выбрана сим юным аристократом в качестве сопровождающей, а также по научной надобности отправлена госпожой наставницей донной Фредерикой в Столицу, дабы разыскать в тамошних архивах информацию, пригодную к теме моего дипломного исследования. Отпуск мой и освобождение от занятий заверены личной печатью Сиятельной донны, высшей жрицы Подземного святилища, командировочные в канцелярии храма выписаны и авансом мною получены в размере 15 драхм, без учета пансиона. В начале марса, иными словами, 5-го дня второй декады сего месяца ожидается, согласно расписанию, прибытие Императорского поезда, посредством коего ваша почтительная дочь путешествует, на Центральный перрон Вечного города, откуда вновь, незамедлительно, имею намерение послать вам новое письмо.
Говоря же о частностях, спешу подчеркнуть, что первый секретарь Лучезарного дона, господин Максимилиан, весьма галантен и учтив в обращении. В меркурий на прошлой неделе я с подругами Лидией и Летой (Меланида сказалась занятостью и не пошла, вероятно, расстроилась, что ее не выбрали для Лемурийских плясок вместе с другими грациями; воистину, это очень обидно!), и он с коллегами провели несколько весьма приятных часов за прогулкой по достопримечательностям Саракиса и непринужденной беседой за обедом в летнем кафе на площади Справедливости. К слову, в том самом, где Вы, маменька, в бытность мою неофиткой изволили угощать меня жареными в меду каштанами.
Засим прошу позволения откланяться, передаю приветы домашним и в особенности бабушке Хлое и тетушке Массандре. Берегите драгоценное ваше здоровье, побольше бывайте на свежем воздухе.
Нежно любящая и почтительная ваша дочь,
248 год от ВК [14] , месяц Сливовых дождей, 4-й день второй декады».
Переписав начисто, я дала туши подсохнуть, и убрала письмо в украшенный изящной персикового цвета лентою конверт. Посидела, отдыхая, с некоторым сожалением наблюдая за тем, как побережье и матовый блеск океана постепенно отступают, заслоненные сосновым лесом. Рельсы уходили в глубь острова, дальнейший наш путь лежал в самом сердце суши. Утешившись тем, что вскоре мне впервые предстоит оказаться в тоннеле, я распустила волосы и разлеглась на диване, задрав ноги. Вскоре постучалась проводница с условленным завтраком, и я, глотая слюну от предвкушения, пригласила ее войти.
14
ВК — Воздвижение Купола
Проводница поспешно вкатила в купе столик на колесах. Поправляя задравшийся до бедер халат, я благодушно подивилась, куда это она так торопится. Не успело это мое удивление облечься в словесную форму, как следом за проводницей, не преминувшей согнуться в низком поклоне, в купе ко мне с лирическим видом шагнул Соль. Я моментально лишилась дара речи и покрылась холодным потом. А он, сделав отмашку робеющей проводнице, чтоб начала накрывать на стол, обратился ко мне:
— Не возражаешь?
— Нет, — булькнула я, поспешно садясь и отвешивая ему сидячий поклон. — Большая честь для меня…
Проводница, торопливо расставив приборы и сняв крышки с горячих блюд, с извинениями покинула нас.
Соль уселся напротив, закинув ногу на ногу. Я, пылая, поправляла халат и вставшие дыбом волосы, прекрасно осознавая, что все потуги вернуть себе приличествующий уровню визитера облик напрасны. Нельзя сказать, что мой растрепанный вид был Солю в новинку: по меньшей мере, в течение двух недель своего нелегального пребывания под моим кровом он мог наблюдать его каждое утро. Однако имелся нюанс, ведь в ту пору он был гость, вообще не пойми кто, и воспринимался мною как младший брат, за которым надо присматривать, как за неразумным.
Сейчас обстоятельства переменились: шесть дней назад Лучезарный дон во всеуслышание провозгласил его собственным родственником (не упомянув, правда, о том, кем именно они приходятся друг другу), а Сиятельная донна подтвердила слова дяди и при большом скоплении народа наградила блудного племянника поцелуем в лоб. Утром следующего дня Соль снизошел до выступления на пресс-конференции, которую организовали для него старшие аристократы. И там в своей новой самодовольной манере подтвердил перед возбужденно строчащими в блокнотах газетчиками, что все обстоит именно так, как соизволил его дядя на всенощной изречь.
После пресс-конференции, растянувшейся на стражу дольше запланированного, дуэт аристократов превратился в трио, а меня чуть не задушила в буфете Лидия. Минут пять она трясла меня за грудки, пребывая то ли в неистовстве, то ли в экстазе, и все приговаривала: «Ну, Кора, ну, жучиха! Ведь ты же знала, да? Знала, и молчала?!» Я отнекивалась, как могла, до тех пор, пока Лидию не отодрал от меня пришедший на выручку Максимилиан с личной охраной дона. Позже мне еще пришлось уговаривать его не раздувать скандал; в конце концов, как понимала я, Лидия просто пыталась по-дружески выразить мне свое восхищение. После обеда в тот же день, во время прогулки по городу, я объяснила Максимилиану, в чем дело. Он рассмеялся, его коллеги тоже, а вот мои добрые подружки — нет. Для них появление нового аристократа в лице Соля оказалось большой неожиданностью. Но вскоре мне удалось убедить их в том, что чужую тайну я скрывала не по своей воле.
И вот сейчас Его блудное Высочество и моя головная боль последних полутора месяцев соблаговолил явиться собственной персоной в мое скромное купе как раз тогда, когда я собиралась основательно набить желудок изысканнейшей вкуснятиной и улечься спать! А ведь, если подумать, всего шесть дней назад я с ностальгией вспоминала о тех деньках, когда мы с ним мирно жили под одной крышей. И как прикажете ее называть, эту шестидневной давности меня? — сентиментальной простушкой, не иначе!
— Светлейший домин, — начала я, убедившись, что максимально достойный вид в моей ситуации уже приобрела, — чем сия негодная послушница обязана столь скорому визиту?
Одетый, как и все время на протяжении последней недели, во все черное Соль в ответ на мои слова покривился, поерзал, блуждая взглядом, и, наконец, сказал:
— Когда-то попросил тебя не выражаться, помнишь? Теперь та же просьба, но в иной формулировке: хотя бы наедине, пожалуйста, говори по-человечески. Тебе ведь это не очень трудно, правда? — он заглянул мне в глаза, взгляд был просительный. Давненько за ним подобных фокусов не наблюдалось. Неужели потому он и сбежал из столицы, что его дворцовая вежливость коробила?
— Хорошо, — кивнула я. И, видя облегчение в ответном взгляде, мстительно добавила, — как Светлейшему домину будет угодно.
— Ко-ора! — завел очи к потолку беглый аристократ.
Я рассмеялась.
— Будешь знать, как без предупреждения вваливаться.
— Прости, — покачал он головой. — Тут, видишь ли, уточнить кое-что надо.
— Пожалуйста, уточняй.
— Да. — Он помялся. Выглядел он крайне неуверенно. Стремясь проявить деликатность, я вооружилась ложкой и стала хлебать бульон. Нежный, даже на вкус золотистый, с тончайшим привкусом телятины. Ах, до чего же божественно иметь отношение к высшей знати!