Чтение онлайн

Я аккуратно сложила письма, перевязала лентой и положила в ящик стола в своей комнате. Аня отправит их позже.

Прощание с самой Аней было самым тяжелым. Мы не говорили об этом вслух, но оба понимали, что эта разлука может быть окончательной. Последние дни мы старались проводить вместе. Готовили ужины, смотрели старые фильмы, просто сидели в тишине, наслаждаясь присутствием друг друга. Разговоры были о пустяках, о воспоминаниях, о планах на будущее, которые, как мы обе знали, могут никогда не сбыться.

— Ты должна пообещать мне одну вещь, — сказала Аня в предпоследний вечер. Мы сидели на кухне, доедали мороженое прямо из ведерка. — Если там будет совсем паршиво, если поймешь, что все летит к чертям... найди способ дать знать. Через ту фею, через ритуал, через что угодно. Я найду способ тебе помочь. Пусть даже это будет просто письмо с криком души. Обещай.

— Обещаю, — тихо сказала я, и это было единственное обещание, которое я могла дать без тени сомнения.

Виктор в эти дни был занят своей собственной подготовкой. Он тщательно изучал купленные нами вещи, раскладывал их по сумкам в идеальном порядке, проверял работоспособность фонариков и ножей. Он также провел несколько долгих бесед с Аней, расспрашивая ее о самых базовых вещах этого мира — о политическом устройстве, об экономике, об истории XX века. Он впитывал информацию, как губка, будто хотел увезти с собой не только вещи, но и понимание места, которое он покидал.

— Удивительно, — сказал он мне как-то раз. — Весь этот прогресс, все эти войны и открытия... и при этом столько жестокости и глупости. Почти как у нас. Только масштаб другой.

В последний день мы устроили маленький, тихий ужин. Аня приготовила все мои любимые блюда. Мы сидели за столом, старались шутить, смеяться, но под этой легкостью висела тяжелая, невысказанная грусть. После ужина Аня вручила Виктору небольшой сверток.

— Это вам, — сказала она. — На память. И на всякий случай.

Виктор развернул его. Внутри лежал качественный, складной армейский нож с множеством функций.

— Благодарю вас, Аня, — произнес он, и в его голосе прозвучала неподдельная теплота. — Я этого не забуду.

Ночь перед отъездом я почти не спала. Лежала в темноте, слушала, как за окном шумит город, и перебирала в голове все, что мы успели сделать. Все ли взяли? Все ли предусмотрели? Не забыла ли я что-то важное? Но больше всего меня мучил другой вопрос: правильный ли выбор я делаю? Возвращаясь, я бросала вызов не только Карэн, но и всей системе. Я ввязывалась в политические игры, в подготовку к войне, в противостояние с Гильдией. Я подвергала опасности не только себя, но и Виктора, и всю мою команду на Лунной Даче.

Но альтернатива была еще страшнее. Остаться здесь, в безопасности, и знать, что там, в другом мире, твоих людей лишают дома, твое дело разрушают, а страна, которая стала тебе второй родиной, катится в пропасть войны. И что ты мог что-то изменить, но не изменил. Из-за страха. Из-за удобства.

Нет. Такой жизни я бы не вынесла. Я была Алиной Воронцовой, которая всегда шла до конца. И я была Элис Мёрфи, которая отвоевала свое место в мире и не собиралась его сдавать.

Под утро я наконец задремала. Мне снилась Лунная Дача. Весенняя, вся в зелени и цветах. Миссис Дженкинс махала мне с крыльца. Гримз что-то чинил у сарая. Кевин и Инна что-то оживленно обсуждали у входа в лабораторию. А на пороге оранжереи, сверкая на солнце, ждали меня хрустальные туфельки.

Утро было хмурым и прохладным. Мы позавтракали почти молча. Аня помогала Виктору вынести сумки в прихожую. Их было четыре: две большие, на колесах, и две поменьше, рюкзаки.

Потом наступил момент, которого мы все боялись. Мы стояли в прихожей, и слова, казалось, застревали в горле.

— Ну что ж, — наконец выдохнула Аня, пытаясь улыбнуться. — Пора, да?

— Пора, — кивнула я.

Мы обнялись. Крепко, отчаянно, как будто пытались впитать друг в друга на годы вперед.

— Дай знак, — прошептала она мне на ухо. — Свяжись со мной.

— Постараюсь, — прошептала я в ответ.

Потом она обняла Виктора, что-то тихо сказала ему, и он, кивнув, ответил тем же.

Я надела туфельки. Они, как всегда, идеально облегали ногу, прохладные и живые. Я взяла в одну руку рюкзак, в другую — ручку одной из больших сумок. Виктор взял оставшиеся две, ухватившись за меня.

— Готовы? — спросила я его.

— Всегда готов, мисс Элис, — ответил он твердо.

Я посмотрела на Аню в последний раз. Она стояла, прислонившись к косяку двери, и смотрела на нас, кусая губу, чтобы не заплакать.

— Прощай, Ань, — сказала я. — И спасибо. За все.

— Пока, Лина, — выдохнула она. — Удачи.

Я закрыла глаза. Внутри себя я обратилась к туфелькам, к той силе, что была в них заключена. Я представила себе Лунную Дачу. Не просто место на карте, а дом. Его запахи, его звуки, его ощущение. Я вложила в этот образ всю свою тоску, всю свою решимость, всю свою любовь.

— Туфельки, — мысленно произнесла я. — Отвези нас домой. На Лунную Дачу.

Воздух вокруг нас сгустился, зазвенел. Я почувствовала, как пространство сжимается, искажается. Последнее, что я увидела перед тем, как мир поплыл, — это лицо Ани, её улыбку сквозь слёзы, её руку, поднятую в прощальном жесте.

А потом всё исчезло.

Первым нас заметил Гримз.

Я едва успела ступить на лестницу Лунной Дачи, ещё не отдышавшись от головокружения после прыжка, как тяжёлая дверь из дубовых досок с грохотом распахнулась изнутри. На пороге, заслонив собой свет из коридора, стояла массивная, угрюмая фигура в засаленном комбинезоне. Гримз замер, его широкое, обычно невозмутимое лицо исказилось гримасой полного, абсолютного неверия. Его глаза вытаращились, губы беззвучно шевельнулись.

— Мисс… Элис? — — он пробормотал что-то невнятное, сделал несколько неуверенных шагов вперед, споткнулся о обувь, отшвырнул ее ногой, и вдруг… бросился ко мне.

Это было настолько нехарактерно для него, что я замерла, не зная, как реагировать.

Угрюмый, скупой на слова и движения инженер Гримз подбежал ко мне и, прежде чем я успела что-то понять или сказать, схватил меня в свои могучие, как ветви дуба, объятия. Он поднял меня над землёй, словно я была пушинкой, а не взрослой девушкой и закружил в воздухе так, что у меня закружилась голова и полетели из рук сумки.

— Вы живы! — проревел он прямо мне в ухо, и его голос, всегда приглушённый и ворчливый, теперь гремел на всю Дачу. От него пахло машинным маслом и чем-то неуловимо родным.

— Живы! Мы думали… мы уж думали…

Гримз, наконец, пришёл в себя. Он оторвал меня от своей груди, поставил на ноги, но не отпустил, держа за плечи, словно проверяя, не мираж ли я. Его глаза, красные и влажные, внимательно осмотрели моё лицо.

На его громкий, срывающийся голос сбежались все остальные.

Первой появилась миссис Дженкинс. Она выскочила из двери, ведущей в дом, с полотенцем в руках. Увидев меня в объятиях Гримза, она ахнула, прижала руки к груди, и полотенце беззвучно упало на пол.