Чтение онлайн

Но все же, несмотря на все наши фантазии, дворец оставался уд­ручающе пуст. Мы заселяли его друзьями, прослышавшими о нашей невероятной удаче и спешившими к нам в гости семьями. Но друзья уезжали, и дворец опять становился слишком уж просторен для дво­их... В театральной зале Женя, чуть зардевшись, сообщила, что у нас будет десять детей.

– Ты что же, лет десять подряд станешь рожать? – ужаснулся я.

– Не десять, а только пять, Санечка, – вполне серьезно ответила Женя. – Я рожу тебе пять пар близнецов. Моя мама и тетя Лариса бы­ли близнецы. Говорят, это передается через поколение. Вот увидишь, так оно и будет! Дворец навряд ли. а вот квартиру нам тогда выделят, как многодетной семье.

Женины глаза сделались грустными. Я понял, что игра зашла да­леко. Мы, не сговариваясь, тут же сбежали из дворца на Южную тер­расу и подошли к балюстраде. Поросший терновником крутой склон головокружительно сваливался вниз к скалам, где плескался прибой. Круто уходила вверх к голубому небу наклонная плоскость моря, про­хладная от синевы и ветра. Белый кораблик отважно скользил по ее крутизне.

– Знаешь, – сказала Женя, – сейчас представилось мне вдруг, что я буду жить долго-долго, тысячу лет, нисколько не старясь. Придут вре­мена, когда сгинут все эти войны, все страдания и беды, и люди станут жить так, как нам пригрезилось во дворце. За эту тысячу лет я все-все узнаю на свете и все прекрасное вмещу в своем сердце. На мгновенье почувствовала даже, что я уже там, в будущем... И вдруг испугалась: "А где же мой милый Санечка? Где я его потеряла?" Оглянулась, а ты рядом, такой же вихрастый и сероглазый, как и тысячу лет назад.

Внешние уголки Жениных глаз выше внутренних. Когда она взволнована и серьезна, взгляд у нее крылатый. А на виске под смуг­лой кожей просвечивает синий сосудик. Не ужас ли предстоящей поте­ри уже тогда стиснул мне сердце, если сложились вдруг слова неждан­ной молитвы? "Силы небесные и земные. Владычица Судьба и неумолимое Время, пощадите мою любимую! Не дайте скоро погас­нуть крылатому ее взгляду, не дайте увянуть ярким ее губам, пусть прихотливое пламя румянца вспыхивает на ее скулах, когда фантазия и вдохновение касаются ее души!.." Спрятавшись за каким-то высоким вазоном, владельцы роскошного дворца целовались, как бездомные молодожены в московском подъезде.

На обратном пути была синева, из открытого моря шел накат, катер качало, летели брызги. Женя зябла, но уходить в салон не захо­тела. Жалась спиной к моей груди и куталась моими руками, как ша­лью.

– Посмотри-ка вон туда. Санечка. Видишь аркаду в райских ку­щах над скалами? Там в санатории комсостава в тридцать пятом году отдыхали мои родители с восьмилетней Надькой. Есть фотография, где они сняты у этой аркады втроем. Я всегда так жалела, что меня с ними еще нет. Мама на фотографии такая красивая и светлая. Никто и не подумал бы. что всего два года жизни осталось. Сначала уничтожь ли папу. Знаешь, что такое "без права переписки"! Маму поселили в лагерь в сороковом. Мне три года было. Нас отправили в детдом в Иваново. Спасибо, хоть не разлучили. Надя мне уже тогда за маму бы­ла. В войну она окончила ремесленное училище. Стала работать на ткацкой фабрике и меня забрала из детдома к себе в общежитие. Спали на одной койке... А в сорок восьмом, представь себе, мы с нею в том вот санатории прожили все лето.

– Ну уж все лето. Недели две-три?

– Нет, все мои каникулы. Мне тогда грозил ревматизм. Могла и калекой сделаться. Нужно мне было много-много горячего солнца Вот сестрица моя и нанялась судомойкой ради меня. И вышло все, Саня, как в сказке говорят. Сделай добро для мышонка, и он тебя отблагодарит. Тем мышонком оказалась я для Нади. Был там в санатории че­ловек по имени Андрей, лечился от старых ран. Он меня на пляже все­рьез акробатике учил. Это я их познакомила, так выходит. Вышла моя сестрица замуж, и мы поселились на Арбате у Андрея, недалеко от до­ма, где я родилась.

Образ стриженой девочки-заморыша, похожей на татарчонка, моей будущей жены, не оставлял меня в тот вечер. Нежность к ней, хо­дившей когда-то по весенней распутице в школу в стеганых бурках с худыми галошками, безотчетно оборачивалась виной за нашу нынеш­нюю бездомность. Перед сном я сказал:

– Послушай, мне надоело обнимать твой зонтик, хоть он и очень славный. Давай завтра двинем в Коктебель. Говорят, там с кормежкой неважно, и дикари бегут оттуда. Может быть, нам все же удастся снять комнату. Ради этого можно и поголодать. И еще там – Карадаг, воспе­тый Паустовским и Нагибиным.

– А главное, Волошиным! – подхватила Женя. – Вашу руку, капи­тан!

Энергичное наше рукопожатие музыкальная кровать сопроводи­ла чем-то похожим на гром литавр под ликование всего оркестра.

Лиловая подкова пустынного берега, охватывающая синий залив. Свежий бриз с моря и суховей, настоянный на чебреце и полыни, сби­ваются здесь, над кромкой прибоя, в восхитительный коктейль, кото­рый пьешь полной грудью и не напьешься. Ветер гонит волну и по си­нему кое-где легким белым пламенем вспыхивают барашки. В полумиле от берега покачивается трехмачтовый барк с зарифленными парусами. Это Коктебель – отныне он из географии переходит в био­графию.

– Как здесь хорошо! – говорит Женя. – Ты, Санька, иди ищи жи­лье, а я отсюда уже никуда не пойду, так мне здесь хорошо.

Через полчаса я вернулся на берег. Женя упоенно копалась в гальке.

– Нашел комнату и даже отдельную? – поразилась она. И недале­ко от моря? Так пойдем же туда поскорее, миленький.

То была просто-напросто выгородка из трех дощатых щитов, приставленных к стене дома и накрытых шифером. Декорация для спектакля "Карточный домик". Я торжественно распахнул перед Же­ней хлипкую фанерную дверь. Внутри стояли две узенькие койки и не­большой стол. Белые занавесочки на окошках отделяли это гнездышко от остального двора с кипящей в нем жизнью. Женя обессилено присе­ла на койку рядом с дощатой стенкой декорации. Тихо спросила:

– Куда ты смотрел? Взгляни под ноги, пол-то земляной. Это же просто часть двора с невыметенным мусором. Нас здесь заедят бло­хи... Я смотрю, Санечка, рай в шалаше ты понимаешь буквально, без всяких там кавычек. Ну, вот что, бери-ка ты пляжную нашу подстилку и носи сюда полынь. Много-много полыни на пол. На целине мы только этим и спасались.

...Если доводится мне теперь сорвать голубую ветку полыни, я вдыхаю ее запах и на мгновение-другое переношусь в зной того дня, где я рву и ношу охапку за охапкой полынь, где печальная моя Женя наводит уют, устилая пол голубым пахучим ковром... В печали она становилась особенно хороша. Глаза ее делались большими и темны­ми, почти совсем теряя цвет. А лицо бледнело, и вроде бы утончались черты... Вот такой, словно грузинская княжна, но одетая в модные брючки и тонкий белый свитерок, она предстала, наконец, моему вос­хищенному взору, чтобы отправиться к ужину.

Слухи о голодающих здесь дикарях оказались сильно преувеличены. Работала палаточная столовая, зазывно хлопая на ветру брезентом, как цирк шапито. Я пристроился в хвост очереди. Женя отправилась осматривать окрестности, а я поймал себя на том, что

раздумываю о своей Задаче. Отсутствие тетрадки с расчетами помехой не было. Память вернула меня к последней ее страничке. Я должен был найти условия, в которых электронный поток отдавал бы энергию электромагнитной волне, а волна в свою очередь, так бы швыряла электроны, чтобы они своей инерцией побеждали силы расталкивания одноименных зарядов... Это было сродни работе жонглера, который пытается управиться с целой тучей шариков от пинг-понга. Я делал пробное предположение о характере волны и оценивал вид траектории электронов. По ним я прикидывал коэффициенты для проверки на критерий устойчивости. Я проделал это и убедился еще раз, что решение не состоялось, поток рассыпается, и нужно начинать все с начала, с предположения о характере волны...

– Санечка, где ты сейчас? Ау! – передо мной стояла Женя. Печаль миновала, глаза слегка блестели от радостного возбуждения. – Ты зна­ешь, в Доме творчества писателей сегодня вечер поэзии! Там такие имена!.. Пойдем?

Билетов же нет.

Просочимся, – решительно сказала Женя.

На вечере поэзии я прилежно слушал поэтов, выходивших на воз­вышение перед белым экраном летнего кинотеатра. И стихи были хо­рошие. Но мой жонглер продолжал свои упражнения. Временами каза­лось, что вот-вот там у него электронный поток и электромагнитная волна зарифмуются друг с другом, и в вихре непримиримых сил насту­пит желанное согласие. Я совсем переставал слышать стихи и начинал следить за изменениями, происходящими с траекториями электронов помимо моей воли. И снова прикидывал устойчивость и с огорчением возвращался к стихам, звучащим с эстрады... Когда вечер поэзии кон­чился, я испытал опустошение. Решение моей Задачи, казавшееся нын­че таким близким, снова ускользнуло и отодвинулось....В темноте мы поднялись на холм Тепсень. В траве смутно беле­ли тропы. Чернел Карадаг, близкий и массивный под россыпью круп­ных белых звезд. Как округлая черная туча, громоздилась у горизонта Святая гора, и в самой ее кромешной сердцевине красновато и перво­бытно горел одинокий огонь. Пронесся метеорит. Мы остановились. Женя прижалась ко мне спиной положив затылок на мое плечо. Я об­нял ее и приласкал в ладонях грудышкй, как мягких ласковых зайчат... Чуть больше года назад, в пору цветения черемухи в подмосковных лесах, мы так же вот часами смотрели в звездное небо. Женя до утра могла слушать мои "лекции" о галактиках и звездах. Здесь на плоской вершине Тепсеня, мы снова взволновано глядели в лицо вечности.– Женечка, видишь вон ту звезду... – начал было я. но Женя под­няла руку, нашла мои губы и небольно их сжала... Через минутку она вдруг повернулась в моих объятиях и обхватив руками мою шею, жар­ко зашелестела в ухо: "Пойдем же скорее в твой шалаш, Санечка!"В "шалаше" страстно пахла полынь. Полетела во все стороны оде­жда. Полынный ковер щекотал босые ступни. Я нашел в темноте обна­женные плечи. Женин ответ на мой жадный поцелуй оказался вдруг не­привычно бесстыден, и... Боже, зачем только судьба так сурово испытывала нас? Все, как прежде, свершилось разоружающе быстро. А тут еще кто-то явно подслушавший наше дыхание и страстный шепот, громко и со значением прокашлялся у нашей дощатой стены и протопал в сторону туалета. Женя тихо простонала, оттолкнула меня и пала нич­ком на свою постель. Я тупо и потерянно гладил ее затылок и шею, чув­ствуя, что ласка эта уже не может что-либо изменить. Огонь, только что полыхавший во мне, бесследно погас.– Иди, Сашка, к себе и спи, – сказала Женя. – Замечательное же ты выбрал жилье, ничего не скажешь... Ну, уйди же ты, наконец!Я долго лежал в темноте с открытыми глазами, скованный ужа­сом: от сознания, что нас с Женей связывает лишь нежная дружба – прогулки, стихи и звезды. Настоящую страть не испугает чей-то многозначительный кашель.