Чтение онлайн

Никакими красками никогда не передашь истинный природный колорит. Любой красочный материал – условность. Вот я и стараюсь схватывать и передавать не сами тона, а только их отношения. А во­обще-то не судите строго, Женечка, мы ведь с Серегой скульпторы-прикладники. Рисунок и живопись для нас – только подспорье. Вот этот, к примеру, хвойный пейзажик я непременно перенесу на вазу или тарелку.

"Вы примечали, какие они, художники, богатыри печали? И как оно, художество, похоже на мычание?" – сказала с улыбкой Женя.

Как точно! – хохотнул художник. – Чьи это стихи? Ваши? – и задержал на Жене восхищенный взгляд.

В тот год Хрущев громил искусство. Леша и Сергей переживали лихие времена. Обвиненные в формализме и прочих смертных грехах, они лишились заказов. Начатую ими мозаику в фойе одного дворца культуры в Подмосковье срубили отбойными молотками. Борис Андреевич фактически подкармливал их, как птиц в студеную зиму. Здесь же у него на раскопе они и жили в сине-желтой польской палатке.Он привез откуда-то из-под Судака обнаруженные строителями каменные погребальные "ящики" кеми-обинской культуры. С помощью автокрана мы установили их близ печки, в которой Сергей обжи­гал керамику. Грустно было смотреть на маленький каменный гробик кеми-обинского ребенка. На него никто никогда не садился... Женя с Панкой иногда клали букетик полевых цветов... По вечерам мы приносили с турбазы трехлитровый чайник сухого вина. Пили, сидя на кеми-обинских "ящиках". Горечь разлада у меня смягчалась, хотелось читать горячие и мудрые стихи, которых я не знал, и потому, потягивая вино, большей частью молчал, слушая других. В печке бушевал огонь, там обжигалось очередное Серегино творение. Посиделки эти назывались "запечная компания". Хорошо было просто молчать, глядя на пламя. Но Леша брал гитару. Песен они с Сергеем знали множество. "Воскреси ты луну золотую над жнивьем некрещеной Руси, половчанку, жену молодую, постарайся, мой друг, воскреси! Эх, кочевники-археологи, из веков глядит темнота. Архи-гении, архиолухи, что ж копаете да не там?" Часами яростно спорили об истории и об искусстве, единственно побеждающем время и смерть.И так получалось всегда, что в тех спорах Женя и Леша объединялись против меня и Таси. А еще Женя и Леша могли часами говорить о Москве. Леша, оказывается, родился и вырос на Пречистенке в пяти шагах от Староконюшенного переулка. Я вдруг обнаружил, что он в присутствии Жени чуточку теряется. Уж очень заметно было, каким робким становится взгляд сорокалетнего бородатого мужика, бросаемый на Женю при встрече или разговоре. Женя с ним всегда была ровна и серьезна, даже сурова, как, впрочем, и со мною. Теперь вместо Панки "запечная компания" объединяла и разъединяла нас с Женей, почти не давая возможности остаться с глазу на глаз.Как раз в те дни разбился на Карадаге Женин одноклассник Вася Тужиков, оставив на белом свете жену и дочку. Мы с Женей возвращались с поминок при свете тревожно красной ущербной луны. Впервые за это время Женя прикоснулась ко мне, взяв под руку. Я и смел и не смел видеть в этом добрый знак. У калитки она отстранилась и пошла впереди. Я взял ее плечи, и она застыла со сведенными лопатками. Потом повернулась ко мне.

– Послушай, что у меня сейчас сложилось: "Коктебель, как та боль, что с тобою всегда. Сердолик солнцелик и прозрачна вода. Карадаг – Черногорье? Нет, черное горе, и над морем слезою нависла звезда".

– Женя, а что у нас происходит? – спросил я после паузы.

– Происходит то, что происходит. Ты же знаешь, я не умею притворяться и не собираюсь. Происходит что-то ужасное. Видно, не судьба нам с тобою. Ничего у нас не получится, Величко, ни семьи, ни близнецов.

– Но почему? Ты меня не любишь?

Она двинула плечами – жест неуверенности или это она стряхнула мои руки? В ту ночь я не смог уснуть. Что делать, что? Уехать завтра же, не мучить больше ни себя, ни ее?.. Едва меня сморил сон. Женя тронула за плечо: на зарядку. Я поднялся и поплелся за ней на Тепсень, и понял, что безмерно люблю ее и совершенно не знаю, что мне с этим поделать. Как вообще жить дальше? Как прожить ближайшие полчаса?В тот день Борис Андреевич отменил земляные работы, и "запечная компания" отправилась в Сердоликовую бухту "на этюды". На месте Леша принялся за акварельный пейзаж, неожиданно начав его в несвойственной реалистической манере. Под его торопливой кисточкой начали проявляться скалы и море, и утренняя свежесть теней в бухте, и даже, казалось, запах начинающих нагреваться водорослей. И все же акварелька была скучновата. Вдруг Леша спросил:

– Женя, можно я здесь нарисую вас?– Что ты у нее спрашиваешь? Ты у мужа спроси, невежда! – возмутилась Тася.

– Старый муж, грозный муж, ты не возражаешь? – засмеялась Женя, нейтрализуя шуткой едкость Тасиного выпада.

Я горько улыбнулся и отправился купаться. Потом лег животом на горячую гальку и закрыл глаза, вызывая в памяти свою Задачу. После вечера поэзии я так ни разу и не возвращался к ней. Я попытался привычным усилием воображения войти внутрь мира, где сам себя порой чувствовал электроном, летящим в вихре непримиримых сил. Но на этот раз почему-то не вышло, и я принялся оценивать и взвешивать все свои прежние находки. Вот тут оно и сложилось и предстало перед внутренним моим взором – то интегро-дифференциальное уравнение, могучее и неприступное, как Карадаг. Оно охватывало всю динамику явлений, которые я раньше пытался прожить интуитивно. Я почти сразу же оценил, что ядро этого уравнения содержит одни лишь мнимые величины. Уравнение, стало быть, не имеет сходящихся решений, и того, что я ищу для электронного потока, просто не может быть в природе. Моя затея самофокусировки электронного потока – дикость и вздор! Если эта задачка имеет сходящееся решение, так только для сме­си электронов и положительных ионов, то есть для электрически ней­тральной плазмы. Но такая плазма совершенно бесполезна в задуман­ном мною приборе, он просто не будет работать... Я слышал, как весело смеялись чему-то художник и его модель. Но я терпел еще одно крушение, и уже не разбирал их слов. Тоска и апатия овладевали мною... Я очнулся от того, что Женя тормошила меня и легонько дула в ухо.– Сашка, ты перегрелся и стонешь во сне, сейчас же перейди в тень!Я поднялся и побрел в воду. Потом из-за Лешиного плеча взгля­нул на портрет. Утренний пейзаж Леша использовал в качестве фона, поймав живое мгновение – Женя, изображенная до плеч, только что вышла из воды и улыбнулась кому-то на берегу. Мокрая прядка про­тянулась по виску, на лице серебристые капельки. Не раз я слышал "твоя жена – красавица", но никто еще не сказал этого так... С похолодевшим сердцем я обнаружил и портрете ту же молитву к силам зем-ным и небесным, к Владычице Судьбе и безжалостному Времени – сохранить и уберечь от скорого увядания этот дивный цветок, явившийся в мир женщиной. Вырван у Времени мгновение Женином жизни, порт­рет дарил этому мгновению бессмертие. Можно было только дивиться, как из сочетания разводов и пятен акварельного пигмента возникает образ Женщины. Той, ради которой надо свершать подвиги или же, молча сжав зубы, выполнять ежедневный нечеловеческого напряжения труд и положить к ее ногам нечто такое, от чего ахнул бы восхищен­ный мир. Но было в этом изображении и нечто другое, ответное что ли. Портрет говорил, что каждое мгновение жизни рядом с этой Жен­щиной несказанно обогащает, что ее красота активна и животворна. Что любовь этой Женщины самая большая ценность на свете, и потеря ее равноценна потере самой жизни... Да портрет был своеобразным объяснением в любви, я это хорошо видел, и уже нисколько не сомне­вался, что признание будет принято. А я? Какой же я ей муж? Бездомный и безденежный, полный каких-то нелепых выдумок с претензией на гениальность. Да к тому же еще и не способный ни лю­бить, ни вызвать ответную любовь...Оба они совершенно меня не замечали. Женя восхищенно и жад­но слушала рассказ художника, как двадцатилетним лейтенантом при­нял он на фронте под свое командование взвод бывалых усатых сиби­ряков. Леша что-то дорабатывал в нюансах своей акварели... И тут словно пружина лопнула и стала причиной невыносимо саднящей бо­ли. Мне нужно было себя куда-то подевать. Нужно мне было какое-то немедленное действие, чтобы не сойти с ума. Я уже надевал рубашку и шорты и плотно зашнуровывал кеды, зная, что буду брести по волноприбойным нишам. И как бы со стороны услышал свой пересохший до неузнаваемости голос.

Эй, – зачем-то копировал я Женин насмешливый тон и мучился невыносимой фальшью этой своей "иронии", – Я отправляюсь в сосед­нюю бухту, а далее – везде.

Что? – растерянно глянула на меня Женя. – Во Вторую Сердоли­ковую? Но ради Бога, будь осторожен.

До мыса, разделяющего Первую и Вторую Сердоликовые бухты я добрел по волноприбойной нише. За мысом метров тридцать нужно было пробираться по отвесной скальной стене. Внизу плавно колыха­лась темно-зеленая бездонная вода. Я цеплялся за выступы, до крови сбил голые колени и ободрал локти, но все же не удержался и стал мед­ленно валиться со скалы спиной вниз, как в страшном сне. Сильно толкнулся ногами, сложился в воздухе, так что падение это заверши­лось лишь глубоким погружением в прозрачную воду. "...В соседнюю бухту, а далее – везде..." – твердил я бессмысленное, выплывая на га­лечный пляж Второй Сердоликовой, еще более суровой и прекрасной, чем Первая.Что же это гнало меня тогда по следам "Вадима из Харькова"? В том безрассудном порыве не было ни расчета, ни позы. Я и не уверен был. что хочу достичь Биостанции на другом краю Карадага. Я вооб­ще ничего уже не хотел. Просто я шел и шел по волноприбойным ни­шам, перебредал входы гулких и темных пещер или гротов. Не рискуя больше лезть на скалы, огибал вплавь неприступные места. Океан, раньше лишь холодно синевший у горизонта, теперь подступил ко мне вплотную. Иной раз вспухающая волна отрывала меня от опоры, что­бы через несколько секунд с ехидством отступить и бухнуть коленями и грудью о камни, обросшие водорослями и острыми раковинами ми­дий. И, непрошеная вместе с идиотским "... далее – везде" лезла в го­лову задача. Я зачем-то раздумывал над бесполезным плазменным ва­риантом динамической самофокусировки. Все кружили и кружили над головой высоченные скальные громады. Иногда казалось – сорвался сверху камень и летит мне на голову. Я втягивал голову в плечи, но ничего не происходило. И я хохотал от какого-то жуткого восторга, и сотни недобрых духов возмущенно и зло орали в ответ из своих рассе­лин.В голове назойливо вертелось стихотворная строчка: "Ты и сам не заметишь, друг, как меня потеряешь вдруг, как однажды проснешь­ся один сам себе на весь мир господин". Так-то оно и вышло. Я вдруг понял – мне не хочется жить. Нет, я не хотел смерти, но эта безрадост­ная череда дней, и лет впереди не имела ни смысла, ни очарования... За какой-то небольшой бухтой – не она ли и есть Бухта-Барахта? – пошла уже отвесная, а местами и нависающая стена. Монолитный диабаз не очень-то уступил здесь морскому прибою. Там, где имелся намек на волноприбойную нишу, идти все равно было трудно. Приходилось прижиматься грудью к стене. Я срывался и плыл, уставая все больше, и старался держаться вблизи стены. Я чувствовал под собой жуткую глубину. Говорили, что море под Стеной Лагорио имеет сразу двести метров. Неожиданно меня оторвало от скалы. Вода вокруг кружила и пучилась. Скала уходила от меня, хотя я греб изо всех сил. Лег на Спи­ну, чтобы отдохнуть и ощутил вдруг жуткий холод выходящего здесь на поверхность глубинного течения. "Вот и все, – сказал кто-то на­смешливый и холодный, – далее – везде, или, как у Гамлета, дальней­шее – молчанье... Еще чуть-чуть и ты не будешь жить".А стена уходила все дальше и дальше. Море вдруг резко потепле­ло, будто с мороза я попал в натопленный дом. Над зубчатым щерба­тым верхом стены ярко сверкнуло солнце. Открылся обзор, и я увидел поодаль торчащую из воды скалу, похожую на парус, а за ней неболь­шую бухту и людей на крошечной кромке пляжа. Они махали мне ру­ками и что-то кричали. Это меня и спасло, гибнуть на глазах у зрите­лей было совсем глупо. Я собрал все силы и поплыл брасом наискосок, стараясь не попасть в зону холодных течений, они пятнами чернильной синевы выделялась справа от меня под стеной... Ступив на берег, я тут же и рухнул, словно бы раздавленный шестикратной гравитацией чу­жой планеты. Четверо парней и две девушки склонились надо мною.

Ты откуда?

Оттуда... Из Сердоликовой. А вы?

– А мы оттуда, – парень указал вверх на скалу, и я увидел веревку и вбитые крючья. – А вообще-то, альпинисты. Тренируемся.

Я представил переполох, который охватил сейчас "запечную компанию", когда они сообразили, что меня уж очень долго нет. И ко­нечно же поняли, что это ревность заставила меня сотворить непонят­ную глупость. Пришла острая волна стыда – перед Женей...

– Эй, парень! – окликнули меня альпинисты. – Мы уходим. Да­вай-ка мы тебя поднимем наверх. Низом до Биостанции тебе явно не добраться.

Наверху от уступа скалы открывался вход в узкую расселину, за­валенную камнями и уходящую к небесной синеве. По ней-то мы в связке и выбрались на гребень. Кругом головокружительно и смер­тельно обрывались к морю изъеденные временем скалы, и удивителен был полет белых чаек глубоко внизу над черной водой... Мы шли в сторону Коктебеля по тропам в зарослях шиповника и боярышника. Вот и Чертов Палец. Вон там мы стояли с Женей и Панкой две недели назад.

– Если хочешь в Сердоликовую, топай вниз по этой тропе, – ска­зали мне альпинисты. – В бухту спустишься по "камину", там неслож­но. Есть в одном месте "козырек", но добрые люди там натянули тол­стую проволоку. Привет вашим от наших!

Спуск в бухту действительно оказался несложным. Но в бухте было пусто и неуютно от заполнившей ее вечерней тени. Прошло шесть часов, как я ушел вон вдоль той стенки. Я сидел у воды, поте­рянно глядя на освещенное солнцем море. И тут послышался приглу­шенный рокот мотора. Со стороны Биостанции из-за скалы выскочил катер с осводовским флажком. За ветровым стеклом рядом с рулевым стояла Женя. Она увидела меня и замахала рукой. Катер повернул в бухту, сбросил газ и ткнулся носом в гальку. Женя выпрыгнула на пляж и подошла ко мне. Она ничего не сказала. Презрительно сощу-рясь, посмотрела в глаза.Мы сошли с катера у спасательной станции там, где всего две не­дели назад, еще счастливыми молодоженами, впервые увидели Кокте­бельский залив.– Все, Величко, – сказала Женя, – на этом мы с тобой ставим точ­ку. Довольно я побыла замужем. Не тащись за мною. Надоел.Она пошла по набережной вдоль ограды Литфондовского парка. Я до темноты сидел на берегу у самой кромки воды. Так скверно мне еще ни разу в жизни не было. Теперь я уже не мог погасить тоску, даже безрассудно тратя физические силы; хотя бы потому, что они порядком поисчерпались. С неотвратимостью бреда, до тошноты наваливалась теперь на меня потерявшая всякую ценность задача. Она утратила за­главную букву. Основным ее персонажем сделался плазменный язычок в электромагнитном поле, порождаемом им же самим. Я набрал зеле­ных яшмовых и белых кварцитовых галечек и на гладком песке у са­мой воды принялся перемещать армии зеленых и белых, пытаясь про­яснить для себя механизмы взаимодействия положительных ионов и отрицательных электронов в плазменном сгустке. Это занятие оттес­няло тоску, которая наваливалась, стоило на секунду отвлечься от раздумий над перемещением "белых и зеленых". Скоро стало темно и я перестал различать на песке свои "ионы-электроны"... Но задача не отпускала. Она была, как спасительно назойливый в тяжелую минуту друг, который ни за что не бросит тебя одного, страшась, что ты наде­лаешь непоправимых глупостей...Я нашел брошенный лежак и устроился на нем. Лежа с закрыты­ми глазами, я и не думал спать. Казалось мне, я сам сделался этим чер­товым сгустком плазмы, настолько ярко и убедительно представлялись мне подробности процессов, происходящих в нем. Я вошел внутрь за­дачи, совершенно не зная, чего я хочу достигнуть, что в конце концов станется с этим плазменным образованием... Но был предел постиже­ния, что-то не пускало меня за него. Грезилось и ускользало нетриви­альное решение интегро-дифференциального уравнения, грозного, как Карадаг... И потом я продрог и отправился в "карточный домик". Женя спала. Я забрался в свою постель. Теперь уже и задача оставила меня. Уйти в сон, как в небытие, оказалось единственным спасением.Проснулся я в глухой час ночи от непонятных звуков и не сразу понял, что происходит. На краю моей постели сидела Женя и горько-горько плакала.Май 67-го. Женя у себя в издательстве случайно купила "горящие" путевки в Дом творчества "Коктебель". Мы приехали с опозданием на три дня. к тому же младенческий возраст двойняшек Маши и Даши смутил администрацию, и нас поселили на отшибе пар­ка в "татарском домике" под черепичной крышей. Небольшие окна были всегда распахнуты в зеленую парковую темень. Еще цвели тама­риск и иудино дерево, заливая все вокруг сказочным лиловым сиянием. Еще холодным было море. Время от времени с моря наползали космы белесого тумана. Но именно такая, не удручающая зноем погода больше всего подходила для наших крошек, которым только вместе было пять лет. С первых дней Женя отказалась кормить детей в столо­вой. Приходилось нам обоим день-деньской крутиться, чтобы обеспечить быт – питание и сон, и прогулки детей. Для вечернего купания приспособили корыто, взятое у завхоза. Я бегал с ведром за горячей водой и кубовую. Почему-то именно в этих пробежках, на горбатом мостике через сухой ручей в парке, настигало меня осознание неска­занного счастьяЛюбовь приходила к нам в глухой час ночи. Проснувшись, один из нас тянулся к другому и неизбежно встречал такой же безотчетный щедрый ответ... Оказалось, что можно и говорить о сокровеннейшем, пике того, хотелось об этом говорить. Теперь слова не стирали лег­кую пыльцу бабочек, а будто бы осветляли мир смыслом. В одну из таких жадных ночных бесед я впервые спросил:

Женя, что же это было с нами здесь в 63-м? Ты не задумыва­лась?

Было то, что было. Мне надо было тебя хорошенько проучить.

– Ну уж! Ты всерьез во мне разочаровалась, я это чувствовал.

Нет-нет. Тебя надо было проучить. Тогда ты как-то заискивал перед жизнью, сам на себя стал не похож. Нужно было тебя встрях­нуть. Да вздумал еще и ревновать, хотя оснований у тебя не было ни малейших. Тут уж я озлилась. Вот и вышло у нас, Санечка, всерьез.

У меня сразу было всерьез, потому что я очень боялся тебя по­терять...

Так тебе и надо, эгоист несчастный! – Женя обняла меня и за­шептала в ухо, словно кто-нибудь мог нас подслушать. – В любви ты, Санечка, был тогда ужасный торопыга, думал только о себе, мне просто ничего не доставалось, вот и все...А вдруг бы ты не передумала разводиться? Представляешь, что Маши и Даши могло бы никогда не быть?Не смей говорить этого, Сашка! Если хочешь, судьбу нашу ре­шила твоя отчаянная выходка в Сердоликовой. Чего угодно от тебя ждала, но не такого безумия. А тут еще очкастая мымра эта, Тася, ке­росину в огонь плеснула, мол, не вынес ты супружеской неверности и пошел на верную гибель, без плавсредств тебе дб Биостанции не доб­раться... Так мы устроены, Сашка, чтобы понять, что любишь, нужно любимого потерять. Боже мой, что со мною творилось, когда я носи­лась со спасателями на катере вдоль всего Карадага! Даже молилась словами Пастернака: "Если только можешь, авва Отче, чашу эту мимо пронеси!" Когда же тебя снова в Сердоликовой увидела и поняла, что трагедия обратилась в фарс, воз тут уж я дала себе волю и решила, что с меня на самом деле довольно. А ночью...