Чтение онлайн

Женя тронула мое плечо.– Эй, восход солнца проспишь! А ведь договаривались... Ироничное "эй" будто бы проводило незримую черту между на­ми. Я встал и поплелся за Женей на Тепсень, страшась смотреть на ее прямые, совсем еще девчоночьи плечи... Мы успели. Солнце еще не показалось. Между коктебельскими холмами лежали дремотные лило­вые сумерки. Но верхушки Карадага и Сур-Коя уже радостно порозо­вели. На востоке над плоской горой Кучук-Ячышар медленно копи­лось сияние. И вдруг рядом с могилой Волошина, отмеченной одиноким деревом, ярко вспыхнуло, как в окошке кинобудки. И пошло, и пошло вверх в золотистом тумане, вздрагивая и клубясь, солнце.

Женя сделала серию энергичных прогибов и наклонов, потом ловко прошлась колесом вдоль тропинки и стала на руки. Вот ее ноги тянутся к земле, пугающе сильно гнется спина, но ничего страшного не происходит, получается мостик. Рывок – она уже на ногах. Потом кас­кад прыжков и сальто – самая напряженная часть ее "вольных". Вдруг Женя резко остановилась.– Ну что ты уставился, эй? Машешь руками, как ветряк. Ты уже полчаса вот так машешь. Тоже мне утренняя гимнастика! Видишь, вон там старичок бежит? Беги и ты, долго беги, пока не взмокнешь. Марш!Я побежал по тропе, и увидел среди травы на склоне бородатого художника. Он держал на коленях планшет и быстро водил цветными мелками на черной бумаге, изредка поглядывая в сторону мыса Хамелеон. Я подивился энергичному замыслу. На этюде играли горячие тона – желтые, коричневые, алые. Яркое живое солнце только что взош­ло над Хамелеоном, и море у мыса засияло мятой золотой фольгой, черное в промежутках между блестками... Когда я вернулся после про­бежки. Женя была не одна. Она возилась с семилетней дочкой наших хозяев, учила девчонку вставать на руки. Рядом на привязи уже пас­лась коза.Беззубая Панка была шоколадного цвета и с желтыми, как у ее козы, глазами. Белесые длинные космы и такие же белесые от солнца и морской воды трусики. Щуря один глаз, предложила:– Хотите, я вас в Сердоликовую бухту отведу? Только маме ска­жите, что я весь день с вами пробуду, и еды захватите вкусной. Колба­сы, чебуреков и конфет.Шли по тропе в плотном зное под крутым склоном горы. Панка неутомимо шагала впереди. Оглушающе трещали кузнечики в сухой траве.

Будто они киску зовут, – обернулась Панка. – Слышите? Кс-кс-кс. Вы артистка, тетя Женя?

Нет. Я редактор.

Как это?

Я книжки готовлю к печати. Смотрю, чтобы в них все было правильно и умно написано по-русски. Поняла?

– Л-а! – неопределенно протянула наша проводница, видимо, ждавшая более ярких впечатлений от нового знакомства. – А дядя Саша?

– Я с самолета без парашюта прыгаю.

– Зачем ты морочишь ребенку голову? – поморщилась Женя.
– Лучше отдай ей свои темные очки, все равно носишь в кармане. Видишь, как она щурится.

Слева яростно сверкало море, точно трудилась там добрая сотня электросварщиков. Панка, взяв у меня очки, пристроила их однако же не на носу, а на узкой и костлявой своей груди на манер лифчика, при­крыв большими темными стеклами два крошечных серых соска. Всем троим стало очень смешно.Мы вышли на мыс и увидели синий, будто бы океанский, простор, и океанский же ветер омыл наконец прохладой наши тела и лица. Потянулись Лягушачьи бухты, одна другой краше, разделенные огромными глыбами – "лягушками", что сорвались неведомо когда с немыслимой крутизны скальных стен Карадага, уходящих над нами в небо. Добрались до скалистого, неприступного с виду мыса. Панка, не снимая кедов, решительно вошла в воду под скалой и пошла дальше, пригласив нас повелительным жестом. Оказалось, в скале существует волно-прибойная ниша, и мы успешно обогнули этот мыс, прибегнув лишь в одном месте к не опасному альпинизму... Сжатая с трех сторон высокими стенами. Сердоликовая бухта имела головокружительную бирюзовую глубину и чудный иссиня-черный галечный пляж. По скале, как живица по сосне, стекала родниковая вода. Узкая извилистая расселина в скале уходила куда-то вверх.

– Вот здесь можно подняться к Чертову Пальцу, – сообщила Панка. – Но мы наверх с вами не пойдем, я маме страшную клятву давала. На этом Карадаге уже столько народу поубивалось. Особенно, когда сверху в бухты спускаться пробуют. Теряют тропу, попадают на сыпучку, а потом летят с обрыва на скалы – у-ух!

– А что за следующим мысом, Панка?

– Там Вторая Сердоликовая. Потом Бухта-Барахта, а потом – ой, не помню! – наверное, потом будет долго-долго Стена Лагорио, а за ней Бухта Разбойников. Я все это только один разик с катера видела и не запомнила. А вот у нас в прошлом году жил один такой Вадим из Харькова, так он где прошел, а где проплыл вдоль всего Карадага аж до Биостанции. У него были ласты и надувной матрац и такой теплый резиновый костюм, чтобы не закоченеть в воде.

Мы искупались и принялись копаться в гальке. Вдруг Женя ахнула, я глянул на ее руку, страшась увидеть кровь, а увидел на ее ладони желтовато-розовую галечку величиной с голубиное яйцо.

– Сердолик, сердолик! – радостно завопила Панка. – Тетя Женя, вы очень хороший человек, потому что Сердоличка отдает первую находку всегда самому лучшему.

Панка взяла камешек, окунула его в воду и показала нам против солнца. Сердолик засветился ясным живым огнем, и у меня возникло чувство, будто такой огонь уже коснулся однажды моей души совсем недавно. Что это было? Ах, да! – эта чудесная картинка в горячих тонах на черном листе у бородатого художника... Солнце заполняло бухту зноем, заставляя еще и еще купаться. Вода небывало прозрачная у берега, на глубине была такой же прозрачной, но радостно голубой. Панка учила нас нырять с открытыми глазами. Она плавала, как дельфиненок, и мы не могли с нею потягаться. Обессиленные игрой в салочки, мы буквально выползали на берег, как наши давние кистеперые прародители. И все время от морского простора, синевшего в устье бухты и от голубовато-серых скал исходило дыхание какой-то отчужденной иронической силы. Душа страшилась принять до конца эту красоту и сжиться с нею... Такое же отчуждение исходило и от очень красивой в то утро Жени. Ничем она этого не подчеркивала, но вроде бы вполне обходилось без меня, отвечая на мои вопросы спокойно и односложно. Убрала руку, когда я, лежа животом на гальке, потянулся к ее руке. "Что за глупости при ребенке?" – сказал мне ее холодноватый взгляд....А ребенок-то был с нами весь день и весь вечер. Вернувшись в поселок мы втроем ходили покупать на рынке дыню. Потом торжественно ее поедали. Потом Женя из обношенных Панкиных штанов сшила ей отличные шорти'ки. Подстригла и вымыла девчонке волосы. Мы остались наедине только в полночь. Женя лежала в постели ничком, полуобняв подушку. Я погасил свет и, прилегши к ней, прильнул щекой к ее плечу.

– Ложись и спи, Саша, – сказала Женя негромко. – И не приходи, пока я тебя сама не позову, что-то во мне вчера сломалось. Все серьезнее, чем ты думаешь.

Панка еще дня три опекала нас. Мы посетили с нею Тихую Бухту, ходили в горы к Чертову Пальцу, собирали кизил в роще у подножия горы Сур-Коя. И все эти дни присутствие Панки создавало иллюзию семьи, скрепленной лишь ребенком, которому родители изо всех сил стараются не показать разлада. То, что ребенок был чужой, будто бы на прокат для этого взятый, делало иллюзию совершенно убийствен­ ной. Похоже, скоро мы надоели девчонке, и она решила, что называется, сбыть нас с рук.

– Хотите, я вас еще на раскоп к археологам отведу?– спросила она с хитрецой в голосе, привычно садясь на Женину койку. – Там они гору черепков накопали и говорят, что тем черепкам уже три тысячи лет. Не могу я этому поверить, на черепках же ничего не написано. А еще там живут художники, такие картинки мазюкают, что и я бы смогла не хуже.

– Ну, Панка ты и чудо! – восхитилась Женя. – Где же ты их нашла, этих археологов?

– Да здесь вот они рядом с нашим двором. Пойдемте.Панка решительно полезла под проволочную ограду. Мы последовали за ней. Человек в очках и с седым ежиком кивнул на наше при­ветствие и строго спросил:

– Что вам угодно, Прасковья Ивановна?

Борис Андреевич, – затараторила Панка, – вот Евгения Максимовна ученый редактор из Москвы. Покажите ей ваши черепки. Она точно вам скажет, сколько им лет.

Я охотно побеседую с ученым редактором. Только скажите по совести, Прасковья Ивановна, не вы ли на прошлой неделе бегали с подругами по раскопу в наше отсутствие? Тасе, знаете ли, потом пришлось целый день мести.

– Это Людка, – не сморгнув отвечала Панка. – Ух и задам же я ей сейчас, будет знать, как бегать, когда другие просто ходят спокойно по краю.

Под этим предлогом Панка удалилась, оставив нас археологам... Мы заглянули в раскоп и увидели тщательно расчищенную площадку, из которой, обнося древнюю "жилплощадь", выступала каменная кладка "елочкой". В углу хижины был врыт глиняный сосуд – пифос, от него уцелела только нижняя часть. Тянулся за пределы хижины канализационный желобок, выложенный из камня-плитняка. Темным пятном выделялся круг от горевшего когда-то очага. Там лежали теперь инструменты археологов – обыкновенный просяной веник, жесткая капроновая щетка с ручкой, совок и решето. В стороне от раскопа под дощатым навесом стоял стол, на котором разложены были находки. Стоял склеенный цементом пифос такой величины, что мог бы запросто вместить Панку. Рядом с основным раскопом двое парней снимали лопатами верхний слой почвы. У одного левое плечо было изуродовано глубоким шрамом. Он обернулся, и я узнал бородатого художника.

– Снимите еще на штык, мужики, – сказал им Борис Андреевич, -и дальше работать только с решетом и обметкой. Слышите, Тася?

– А можно и нам у вас поработать? – спросила Женя.

– Штатным расписанием у нас должность ученого редактора не предусмотрена, – сдержанно улыбнулся Борис Андреевич. – Вот эти ребята свободные художники. Вся их свобода заключается в том, что им некуда себя девать. Вот я и скупаю почти за бесценок их свободное время.

– Мы не за деньги, Борис Андреевич! – покраснела Женя. – Просто хочется прикоснуться к этой древности...Каждый день после утренней гимнастики и завтрака мы приходили на раскоп и вместе с археологами и художниками копались там в нарастающем зное. Иной раз просеивание приносило Жене и очка-стенькой аспирантке Тасе находку. Однажды Женя, работая щеткой, выявила в земле ожерелье из халцедоновых галечек, терпеливо и неровно просверленных древним ювелиром. Борис Андреевич коротко описал находку в своей "амбарной книге" и отдал ожерелье Жене. Она нанизала камешки на тонкую леску и уже не снимала до самого отъезда. Ожерелье на загорелой Жениной шее заставляло думать о неведомой моднице, жившей здесь немыслимо давно. Но никак иначе, как в Женином образе, воображение не рисовало ту киммерийку, и от этого сама Женя устрашающе отодвигалась на три тысячи лет назад... К полудню, осатанев от жары и пыли, мы всей гурьбой скатывались к морю. Потом в тени навеса за препараторским столом листали папки с рисунками наших новых знакомых. Легко и радостно узнавались Ха-мелион и Сур-Коя, и Лягушатники, и прочие коктебельские святыни. Поражал однако же колорит. Кроме Лешиного пейзажа в огненной тональности, здесь были и зелено-хвойные, и жемчужные, и еще Бог весть, в какой тональности выполненные картинки. Леша сказал, видя Женино недоумение: