Чтение онлайн

Воображение дорисовало картину: он среди папуасов совершает местный ритуал «выпускание пара». Так ему представилось прилюдное лишение невесты девственности. Она лежит на камышовом настиле обнажённая и соблазнительная, с похотливой улыбкой и призывным взглядом.

Папуасы становятся вкруг парочки, исполняя народный танец под звон бубна и гортанную песню. Смысл её Феде представился как «давай, возьми её, она твоя, выпусти в неё пар». Нельзя было это делать сразу. Нужно дослушать песню до конца, все три куплета. И только потом…

Молнию Федя расстёгивал медленно, будто наслаждаясь моментом и похотливо разглядывая Ольгины «параметры».

Самодовольный, распираемый мстительным счастьем, Фёдор шёл к троллейбусной остановке. В голове крутилась им же переиначенная поговорка: «кончил в тело – гуляй смело». [26] От нового каламбура Федя нет-нет, да и прыскал со смеху, чем удивлял немногочисленных прохожих.

Телефон-автомат. В кармане нашлась нужная монетка. «Какой там у него номер?» – не понадеявшись на память, заглянул в блокнот. Два-два-два… длинные гудки… ну где ты, Димуля?

Институтский справочник обновляли совсем недавно. Проект носили по отделам и давали каждому из сотрудников на уточнение личных данных. Тогда-то Федя и выцепил Ольгин домашний номер.

Телефон разбудил Дмитрия около полуночи.

– Алло, – сонно, вполголоса произнёс Жердинский.

– Аллё-о-о… – развязно протянул Фёдор.

– Слушаю вас, – Дима догадался, что звонивший крепко пьян, однако трубку вешать не стал. Мало ли кто это, думал он, пытаясь по голосу догадаться, кому из друзей взбрело в голову трезвонить в районе полуночи.

– Это Дмитрий Жердинский? – спросил Федя голосом Левитана, [27] стараясь звучать как можно трезвее.

– Простите, кто вы? – Дмитрий всё ещё держал марку, так и не поняв, кому принадлежит этот пьяный голос с гортанными обертонами.

– А ты не узнал? – Фёдор не то спрашивал, не то утверждал.

– Нет, – спокойно продолжал Дима полночный диалог. – Коля, ты? – высказал он догадку. Ему показалось, что голос напоминает его однокурсника, недавно вернувшегося из Англии. «Но почему он пьяный? – мысленно недоумевал Жердинский. – Он же и капли в рот не берёт».

– Не-е-е, я не Ко-о-оля, – протянул Федя, продолжая притворяться ещё больше пьяным, – я Федя, Федя я. Помнишь набережную? А, Димуля?

– Какую набережную? – Жердинский начал понемногу раздражаться.

– Ну как это – какую? Ты чё? Забыл, как ты при всех расстегнул мне ширинку? А? – Федя взял паузу, ожидая реакции. С того конца провода – молчок.

– А потом ещё сказал: «Выпусти пар». Помнишь, Димуля? – Федин голос постепенно твердел в интонациях.

– Послушай… э-э… Федя, – Дмитрий попытался перевести разговор с агрессивной тональности на если не дружескую, то хотя бы немного доброжелательную.

Федя оставался неумолим:

– Нет, это ты меня послушай! Ты сначала пошутил про костюм. Я не оценил твой юмор, хотя ты и в самом деле ничего смешного не сказал. Я, конечно, полез в бутылку, понимаю. Ладно, ты меня хорошенько стукнул. Заработал я, ты правильно сделал.

Дмитрий уже понял, о чём разговор. Выпускное утро всплыло в памяти так ясно, будто всё произошло вчера. Он знал наперёд, что собирался ему сказать Федя. Но всё ли знал? Ведь не позвонил же ему этот случайный знакомый только ради пересказа событий многолетней давности. «Значит, ему что-то надо. Только что?» – бередила его извилины тревожная мысль.

– А потом ты, – Фёдор дальше вёл обличительную речь, – потом ты понёс околесицу про меня и, главное, про моих родаков. И про меня ты всё хорошо разобрал, точно всё. Но вот чё было маму с папой трогать? А? Ты угадал тогда, что я их ненавидел. Слушай, а как ты это сделал? Ты чё, ясновидящий? Ладно, не важно. А теперь переходим к самой главной части мрль… марль… марлезонского балета.

Пока всё звучало понятно и предсказуемо. После выпускного их дороги разошлись, казалось, навсегда. Жердинский даже думать забыл о случае на набережной, чего не скажешь о Бакланове. Дмитрий поймал себя на том, что продолжения рассказа ожидал с чувством тревоги. Необъяснимой тревоги.

– Ну меня ладно, ты стукнул за дело, чтоб не задирался, – Фёдор спьяну пошёл по второму кругу. – Но на хрена ты батю с мамой трогал? А? Чё ты про них тогда начал всякую фигню молоть? От тебе было бы приятно, якшо б хто твоих предков отак полоскал?

В пылу нездорового азарта незаметно для себя Фёдор съехал на суржик, хотя и терпеть его не мог.

– Мои родители погибли, когда мне было десять, – поспешно вставил Дмитрий, как бы умоляя своего визави не продолжать эту тему.

Осёкшись, Фёдор взял паузу. Такого поворота он не ожидал.

– Ну так тем более, – продолжил он после паузы. – Чё ты на моих-то предков наехал?

– Прости меня, – Дмитрию хотелось поскорей уйти от разговора, но он понимал, что от этого призрака из прошлого так просто не избавиться.

– А потом, – Фёдор не обращал внимания на умоляющие интонации в голосе Дмитрия. – А потом ты сделал то, что не позволительно никому.

– Не продолжай, прошу тебя, – умолял его Дмитрий.

– Нет уж, дорогой! – неумолимо давил Фёдор. – Придётся тебе дослушать. И не вздумай трубку бросать! Хуже будет!

После паузы он объявил голосом конферансье:

– А теперь переходим к… этой… – собравшись с духом, он провозгласил: – А теперь переходим к… энной части марлезонского балета! Так вот, ты мне, лежачему, расстегнул змейку на брюках и сказал… Помнишь?

Может, если бы Фёдор в этот момент увидел лицо Дмитрия, то не стал бы добивать и без того наказанного богом.

– Я тебя спрашиваю, помнишь?! – снова гаркнул он.

Такую манеру ведения допроса он подсмотрел в кинофильмах про следователей. Именно так надо выбивать показания, решил он, чередуя спокойный тон с резкими переходами на крик. Своего рода психическая атака. Её Федя и решил применить для большего воздействия на «подследственного», как мысленно назвал он Жердинского.

– Ты сказал: «Выпусти пар»! – это Дмитрий помнил и без него, но только сейчас ему стала понятной обида, нанесённая такой беспардонной выходкой. В памяти возникли слова из прежде популярной песни – «Ничто на земле не проходит бесследно…» [28]

– Ну что, вспомнил? – Вопрос в ответе не нуждался.

Молчание Дмитрия бесило Федю, хоть и давало повод позлорадствовать, мол, во как действует психическая атака.

– Но ведь это было так давно… Да разве можно столько лет помнить… – Дмитрий не знал, как ему остановить этот неукротимый поток обвинений.

– Э-э, нет, парниша! Этот номер у тебя не пройдёт. – Фёдора снова ударил хмель в голову, и речь, казалось, ему изменила совсем. – Ты совершил прес… преступление… это… не имеющее… этого… как его… А! Не имеющее срока исковой давности! О как! Ясно тебе?

– Прости, но я не понимаю, чего ты, собственно, хочешь? – Дмитрий попытался подвести черту этому связному, хоть и не ровному, рассказу.

– Не перебивай, а слушай! – проорал Федя, прикрыв ладонью трубку, чтобы звучало громче и, как ему казалось, убедительней, да так проорал, что Дмитрий одёрнулся. Его барабанные перепонки едва не лопнули от звукового удара.

– Так вот, юноша, слушай сюда! Тебé говорю! – продолжал Фёдор, игнорируя вопрос и переходя на зловещий полушёпот. – Сегодня твоё пожелание сбылось: я таки выпустил пар. И знаешь, в кого?

– Я не понимаю, о чём ты? – голос Жердинского наполнился беспокойством.

– Знаешь, в кого я сегодня выпустил пар?! – громче повторил Фёдор и, не дожидаясь ответа, злорадно выкрикнул в микрофон, выставив трубку перед лицом: – В твою тёлочку Олечку! Ха-га-га-га-га!!!

– Что ты ей сделал? – Голос Дмитрия задрожал. – Что ты ей сделал, я тебя спрашиваю?

– Он спрашивает! – сыронизировал Фёдор. – Да кто ты такой, чтобы у меня спрашивать? И вообще, здесь вопросы задаю только я! Понял ты, урод подследственный?! Я и только я задаю вопросы! Ясно тебе?!

Упоенно, смакуя подробности, рассказывал он Жердинскому, как оприходовал его подругу. Для пущей убедительности упомянул, что на Ольгиной левой ягодице две родинки, а на правой – четыре.

– Теперь, дружище, мы квиты, – Фёдор явно добивал лежачего, переходя на коварно-спокойный тон, – зла на тебя я не держу. Могу даже выпить с тобой на брудершафт. Ты ж предлагал тогда, на Набережной? Помнишь, козёл? Ха-ха-ха-ха-ха!.. – снова заржав, Бакланов повесил трубку и, довольный, вышел на троллейбусную остановку. В малолюдном салоне минут за десять докатил до метро Лыбедская.

Надо внутренне собраться и войти в подземку стройной походкой.

Оказывается, не всегда так просто выдать себя за трезвого. Хотя и пил не столько сам, сколько наливал Выдре, всё равно малость колбасит.

«Так, внимание! Мобилизоваться! Волю в кулак!» – дал Фёдор себе установку, переведя движения тела в режим «ручного управления». Никаких рефлексов! Каждая секунда – под контролем! Каждое движение – осознанно! Дашь слабину – дежурная в будке при турникетах нажмёт кнопочку, и в лучшем случае двое из «Комнаты милиции», что по соседству, вежливо попросят тебя вон. А в худшем – и в «обезьяннике» оказаться не долго.

Давно уж за полночь, и если выставят на поверхность – как добираться домой? Прям по-Высоцкому: «…автобусы не ходют, метро закрыто, в такси не содют».

Контроль пройден успешно, и Федя в вагоне.

Чуть поодаль – компашка забияк, человек пять-шесть. Подвыпившие отморозки орали матом этажа в три, цеплялись к пассажирам. Отпора не следовало. Никто пикнуть не смел против шпаны, наглеющей до тех пор, пока им это позволяет безразличие окружающих. Все сторонились необузданных юнцов, особенно девушки, едущие в одиночестве.

Внешне равнодушно Федя разглядывал вагонную рекламу, вспоминая слова армейского приятеля – «лучший поединок тот, которого ты сумел избежать». Поняв, что невмешательство равносильно подлости, он про себя отметил: «этот бой на звание лучшего не потянет».

Федя начал потихоньку приближаться к месту событий. Да и кулаки чесались: хорошо затуманенные алкоголем мозги требовали выплеска энергии. Но бить первым – не в его правилах. Вот если бы кто-то из них зацепил Федю, так бы и разговор завязался, а там и до драки недалеко. Тогда и можно себя проявить, убив двух зайцев: и отморозков на место поставить, и… пар выпустить (вот напасть-то!).

Пацаны обратили внимание на молодую пару, сидевшую по центру шестиместного ряда. Скорее всего, супруги: перед ними детская коляска. Взявшись одной рукой за её поручень, молодая женщина укачивала капризное дитя.

«А ничего мамка» – решил про себя Федя, украдкой разглядывая симпатичную особу, так мило баюкающую младенца.

На память пришла давняя подруга, однокурсница Тома: «Интересно, она в самом деле пошла на аборт? Или таки родила?» Но сейчас не до Томы.

Шум от движения поезда и лязг тормозов перед каждой станцией малыша не успокаивали. А тут ещё эти недоноски давай заигрывать с мамашей. И так, и этак, сальности всякие, подковырки – женщина делала вид, что ничего не замечает. Муженёк её – тоже ни слова, тупо сидя пеньком, напрягся да покраснел от страха перед возможными «звездюлями».

Мамаша молча сносила насмешки, домогательства, пока ещё словесные. Когда же один из обормотов протянул руку к её плечу, она отстранилась, умоляя:

– Не надо, пожалуйста, – сказала робким голосом, дрожащими губами, бросая взгляды на супруга. Её милые голубые глазки затуманились от набежавших слёз. Муж по-прежнему не вмешивался, трусливо пряча взгляд.

– Чё ты косишься? – наглец таки ухватил её за плечо, сорвав пальцем бусы. Камешки посыпались ей на лоно и скатились на пол.

– Ты думаешь, – продолжал он, – твой за тебя заступится? Гляди, как он уделался от страху. Будто г…на съел. Эй, ты! – обратился хам к отцу семейства, освободив плечо женщины и делая ложный замах кулаком. Мужик в испуге отпрянул.

– Ага, ссышь, когда страшно? Вот тебе саечка за испуг, – кончиками пальцев одной руки негодяй поддел его за подбородок, другой рукой снова попытался ухватить мамашку, только на сей раз не за плечо, а пониже. Она молча оттолкнула руку наглеца, видимо, решив, будь что будет, но не позволит себя лапать.

После саечки муж совсем сник и готов был не то что провалиться (и так ведь под землёй, метро, всё-таки), а раствориться, чтобы навечно соскрести с памяти эту позорную сцену.

Пассажиры по-прежнему делали вид, что ничего не происходит и ничто их не касается. На их лицах читалось желание поскорей доехать каждому до своей станции.

Поняв, что точка невозврата пройдена, Бакланов расслабился и снова внутренне собрался, как учил его армейский приятель. «Пора начинать, – подумал он, – пока словами, а там видно будет».

И тут один из ублюдков, – мордоворотище, не дай бог, – задел Фёдора плечом. Случайно или намеренно, то уж не ведомо. Да и какая разница?

Для начала Бакланов извинился. Его «пардон» оценили по-своему:

– Шо-о?! Сам ты пердун!

Давно поняв, что публика не из утончённых, Федя вызывающим тоном повторил по-русски: