Чтение онлайн

Все заговорщики были арестованы и следствие по их делу растянулось почти на три года. 18 апреля 1792 года двенадцать наиболее активных участников заговора были приговорены к смертной казни, но королева Мария Первая заменила ее на пожизненное изгнание для всех, кроме Тирадентиса, который благородно объявил себя единственным организатором заговора. 21 апреля Тирадентис был повешен в Рио-де-Жанейро, а тело его было четвертовано с последующим выставлением фрагментов на всеобщее обозрение в Вилла-Рике (колония просвещенной Португалии, конец XVIII века – и такое варварство в духе мрачных традиций средневековья!). Предполагалось, что казнь главного заговорщика послужит назиданием для всех вольнодумцев, но уже в 1798 году в Байе был раскрыт новый заговор патриотов (на сей раз казнили четверых лидеров). Факел свободы, который поджег Тирадентис вместе со своими товарищами, уже нельзя было погасить.

Сейчас Тирадентис – национальный герой Бразилии и небесный покровитель страны. 21 апреля бразильцы отмечают День Тирадентиса. В честь героя названы город в штате Минас-Жерайс (бывший Вила-де-Сан-Жозе-ду-Рио-Мортес) и площади в разных городах Бразилии от Рио-де-Жанейро до Сан-Паулу. Также имя героя носит одно из подразделений бразильской армии. В городе Ору-Прету есть музей, посвященный Тирадентису. Бразилия помнит своих героев.

В ноябре 1807 года французы при поддержке испанцев вторглись в Португалию, которой в то время правил принц-регент Жуан Шестой (он был регентом при своей матери Марии Первой, которую в 1792 году пришлось официально признать безумной). Португальский двор бежал в Бразилию под охраной британского флота. Новой столицей империи стал Рио-де-Жанейро.

В Латинской Америке к Наполеону Бонапарту относятся без особого пиетета, но надо признать, что Корсиканский дьявол [65] , сам того не желая, сделал для Бразилии много полезного.

Во-первых, пребывание королевского двора в Рио-де-Жанейро способствовало бурному развитию города. Строились новые здания, Рио хорошел день ото дня и вскоре стал похож на «настоящий столичный город» в европейском понимании этого слова.

Во-вторых, переезд двора привел к экономическому прогрессу. Прибывшие в Рио португальцы нуждались во множестве товаров, что дало толчок развитию местного производства. К тому же Жуану Шестому пришлось считаться с интересами бразильской элиты, иначе велик был риск того, что двору придется бежать и из Рио. Еще одним фактором, поспособствовавшим введению свободы торговли и производства, стало давление Британии, бывшей единственной опорой Португалии в этот сложный период. Под нажимом британцев принцу-регенту пришлось открыть бразильские порты для иностранных кораблей и отказаться от большинства коронных монополий.

В-третьих, наряду с экономическим прогрессом наблюдался и культурный, ведь столице империи требовались такие «атрибуты», как театры, академии, библиотеки, правительственная типография и так далее, вплоть до ботанического сада. До 1807 года Рио мог похвастаться только Королевской академией артиллерии, фортификации и строительства, основанной в 1792 году, а вот Академии художеств или Морской академии в городе не было… Помимо правительственной типографии открывались и частные, количество печатаемых книг, газет и журналов резко возросло, просвещение набирало обороты.

В-четвертых, возрос статус Бразилии. 16 декабря 1815 года Жуан Шестой издал указ, согласно которому Бразилия была возведена в ранг королевства, а королевства Португалия, Бразилия и Алгарве объединялись в единое государство под названием Соединенное Королевство Португалии, Бразилии и Алгарве [66] .

20 марта 1816 года королева Мария Первая скончалась, и принц-регент стал королем Жуаном Шестым (вообще-то ему полагалось именоваться Жуаном Первым, поскольку он был первым носителем этого имени среди правителей Соединенного Королевства, но Жуан предпочел сохранить нумерацию португальских правителей). К тому времени Наполеон Бонапарт пребывал на острове Святой Елены в качестве британского пленника, а Португалией управлял генералиссимус Уильям Карр Бересфорд, которого Жуан назначил командующим сухопутными португальскими войсками. Жуан не торопился возвращаться в Европу – Наполеон был дважды побежден, но вольнолюбивые настроения преобладали повсюду.

Помощь британцев обходилась Жуану Шестому весьма дорого. Так, например, пошлина на ввозимые в Бразилию британские товары составила пятнадцать процентов от их стоимости, в то время как свои, португальские товары обкладывались шестнадцатипроцентной пошлиной, а все прочие импортеры платили двадцать четыре процента! По сути, диктатура португальского импорта сменилась диктатурой британского импорта, все доходы от которого получали британцы, буквально наводнившие Бразилию, где они пользовались правом экстерриториальности – жили по своим законам и были неподсудны местным судам (иначе говоря, могли творить все, что им вздумается). Тем не менее торговля существенно оживилась, и ради этого можно было на многое закрыть глаза. Но были моменты, вызывавшие резкое недовольство у бразильских коммерсантов, значительную часть которых составляли торговцы «черным товаром» [67] . Сначала британцы вынудили Жуана запретить португальским и бразильским купцам торговать рабами за пределами португальских владений, а немного позже этот запрет был трансформирован в запрет торговли рабами севернее линии экватора. Работорговля была одним из наиболее выгодных видов коммерции. Несмотря на высокий процент смертности рабов при транспортировке (двадцать процентов считалось нормой), прибыль работорговцев исчислялась сотнями процентов, а если очень везло, то один вложенный реал [68] мог принести десять. Можно представить, насколько были недовольны бразильские работорговцы, да и португальские тоже. Ограничивая португало-бразильскую работорговлю, Великобритания преследовала две выгоды – создавала благоприятные условия своим работорговцам и, кроме того, сдерживала развитие бразильского производства, основанного на рабском труде, а также и сельского хозяйства, так что фазендейрос и промышленники тоже были недовольны.

Рио-де-Жанейро в XX веке

Потери, понесенные при бегстве из Лиссабона, а также расходы по обустройству двора на новом месте, в сочетании со снижением поступлений в казну, вынудили Жуана Шестого повысить налоги. Надо ли уточнять, что эта мера вызвала недовольство в бразильском обществе. Царившая при дворе роскошь вызывала недоумение не только у простых людей, но и среди крупных землевладельцев и богатых торговцев, которые при всех своих богатствах, не привыкли швыряться деньгами налево и направо. Жителям колонии, многие из которых (или их предки) разбогатели благодаря умению считать каждый грош, расточительность никогда не была свойственна. Глядя на то, как шикуют при дворе, бразильцы поневоле задумывались, надо ли им финансировать все это за счет выплачиваемых налогов. А от подобных мыслей до независимости – рукой подать. Португальская знать смотрела на бразильскую элиту свысока – вот вам еще одна монета в копилку недовольства. Но хуже всего было засилье британцев. Португальцы, при всех их недостатках, были своими, родословные всех фазендейрос уходили корнями в Португалию, так что к португальцам бразильцы относились с определенной долей снисходительности, но вот поведение британцев, чувствовавших себя хозяевами на бразильской земле, возмущало бразильцев невероятно и наводило на вопрос: «Кому нужна власть, позволяющая чужакам угнетать своих?».

Перефразируя старую португальскую пословицу: «Чем ближе к очагу – тем теплее», можно сказать, что близость королевского двора способствовала росту патриотических настроений, а политика Жуана Шестого подливала масла в огонь народного недовольства. Тем временем соседи подавали пример бразильцам – в результате Майской революции 1810 года колониальное вице-королевство Рио-де-ла-Плата [69] освободилось из-под власти испанской короны и стало суверенным государством Объединенные провинции Рио-де-ла-Плата (ныне это Аргентина). Годом позже полковник Хосе Хервасио Артигас поднял освободительное восстание в испанской провинции Восточный берег (ныне это Уругвай). Артигас выступал не только за независимость от испанцев, но и за независимость от Объединенных провинций, его идеалом был суверенный Уругвай. Пока Восточный берег находился в руках испанцев, португальцам не стоило даже мечтать о его захвате, но почему бы не подобрать с земли то, что испанцы выпустили из рук? В начале 1820 года Восточный берег, частично находившийся под португало-бразильским контролем с 1816 года, вошел в состав Соединенного королевства Португалии, Бразилии и Алгарве под названием Сисплатинской провинции [70] . Пришлось немного повоевать, но игра стоила свеч и позволяла надеяться на дальнейшую аннексию бывших испанских владений.

В августе 1820 года в Португалии произошла либеральная революция, итогом которой стал приход к власти временной хунты, приступившей к подготовке новой конституции страны. Португальцы требовали возвращения короля, на том же настаивали и британцы, которым совершенно не хотелось, чтобы Португалия попала под испанское или французское влияние. Того же хотело и командование португальских войск, расквартированных в Бразилии. Под нажимом военных правительство приняло решение о возвращении короля, и в апреле 1821 года Жуан Шестой отбыл из Рио-де-Жанейро в Лиссабон, оставив Бразилию на попечение своего двадцатидвухлетнего сына Педру, который был назначен принцем-регентом. Согласно легенде, на прощанье Жуан сказал Педру: «Сын мой, если Бразилии суждено стать независимой, то пусть во главе ее станешь ты, уважающий меня человек, а не какой-нибудь авантюрист». Кстати говоря, когда военные подняли мятеж, от имени короля с ними разговаривал Педру, не по воле отца, а по своему собственному почину. И если бы Педру, подобно своему отцу, занял выжидательную позицию, то власть могла бы перейти в руки лидера восстания генерал-лейтенанта Жорже де Авилеса, которому явно не терпелось стать бразильским Бонапартом. Однако не сложилось.

Португальская революция вызвала всплеск патриотических настроений в Бразилии. С одной стороны, бразильское общество жаждало прогрессивных перемен, а с другой не желало обратного превращения Бразилии в «окраинную провинцию» после отъезда королевского двора в Лиссабон. Определенные надежды возлагались на новую конституцию, которая была принята португальскими кортесами [71] 23 сентября 1822 года. В период работы над проектом в Лиссабон прибыло пятьдесят делегатов от Бразилии, желавших присоединиться к разработке главного закона империи, однако эта инициатива не встретила понимания у португальцев.