Чтение онлайн

В феврале 1684 года, воспользовавшись отсутствием губернатора Франсиско де Са де Менезеша, двое помещиков – братья Мануэль и Томаш Бекман – подняли восстание. Повстанцы захватили правительственные здания, а также склад ненавистной компании, который был разграблен дочиста. Колониальные чиновники были арестованы, вся власть перешла в руки хунты [41] , которую возглавил Мануэль Бекман. Состав хунты был весьма представительным – в нее входили не только землевладельцы, но и торговцы, а также представители духовенства. В целом порядки остались прежними, и никто не отвергал власть португальской короны, цель у повстанцев была одна – прекращение деятельности компании-монополиста и возвращение былой свободы торговли. Томаш Бекман отправился в Лиссабон для того, чтобы подтвердить верность королю Педру Второму и сообщить ему о злоупотреблениях Companhia do Comercio do Maranhao. Однако в Лиссабоне никто не собирался вникать в детали. Сразу же по прибытию Томаш Бекман был арестован как бунтовщик.

В середине мая 1685 года из Португалии, во главе крупного военного отряда, прибыл новый губернатор Гомеш Фрейре де Андраде, которому король поручил навести порядок в мятежном капитанстве, к тому времени целиком оказавшемся под правлением хунты. Порядок был наведен быстро, поскольку силы сторон были неравны. Мануэля Бекмана и его ближайшего помощника Хорхе де Сампайо де Карвалью повесили, Томаша Бекмана приговорили к изгнанию (все его имущество, как и имущество казненных, отошло короне), а прочих лидеров восстания – к заключению. Примечательно, что новый губернатор положил конец деятельности Companhia do Comercio do Maranhao, тем самым признав справедливость требований повстанцев. Так или иначе, но жители колонии поняли, что сопротивление может привести их к желаемой цели, пусть и не самым приятным путем.

Какое-то время в Бразилии было тихо, но в октябре 1710 года вспыхнуло восстание в капитанстве Пернамбуку, одном из ведущих производителей сахара, наряду с областями Баия и Рио-де-Жанейро. Экономическая ситуация здесь была хорошей, совсем не такой, как в Мараньяне, но все торговые «вершки» снимали португальские купцы, в то время как местным торговцам доставались условные «корешки». Подобная практика была распространена во всех колониях – метрополия доминировала и забирала все лучшее. Но времена меняются, и настал день, когда бразильские торговцы выступили против засилья «рейноес». Надо сказать, что к началу XVIII века концепция «все мы португальцы» уже не работала. Креолы не ощущали себя португальцами, они были бразильцами, которых португальцы всячески угнетали. Да и португальские чиновники не воспринимали креолов, как своих – для них они были чужаками, беспокойными жителями колоний, которые спят и видят, как бы причинить короне какое-нибудь неудобство. Хороший креол должен был безропотно платить налоги, бремя которых возрастало год от года, и понимать, что португальцы – как чиновники, так и торговцы, являются людьми первого сорта и заслуженно пользуются своими множественными привилегиями. Правда, с течением времени хороших, то есть лояльных, креолов оставалось все меньше и меньше.

Восстание в Пернамбуку вошло в историю под названием «Войны коробейников», поскольку его движущей силой выступили мелкие торговцы, несмотря на то что во главе восстания встали фазендейрос, которые были недовольны политикой португальских купцов не меньше торговцев. Беспорядки в Ресифи вынудили губернатора Себастьяна де Кастро-и-Калдаш бежать в Байю. Один из лидеров повстанцев, сержант-майор Третьего Пальмарисского полка Бернарду Виейра де Мелу, призвал к созданию независимой республики на территории капитанства и то был первый официальный призыв к независимости, провозглашенный на бразильской земле. У повстанцев был и запасной вариант – переход под руку какой-то иной европейской державы, которая будет вести себя более уважительно по отношению к бразильцам (и наиболее вероятным новым сюзереном выглядела Британия, которой очень хотелось закрепиться в Южной Америке).

На сей раз дело закончилось «малой кровью». В октябре 1711 года в Пернамбуку из Португалии прибыл, с военным отрядом, новый губернатор Феликсу Мачадо, но все повстанцы, за исключением Мелу, были амнистированы – корона начала проявлять осторожность в отношениях с колониями. Мелу под стражей отправили в Лиссабон и поместили в тюрьму Лимуэйру, [42] где он и умер в 1718 году.

У всех антипортугальских восстаний, вне зависимости от места и обстоятельств, была одна общая черта – возглавляли их видные представители бразильского общества, чаще всего – крупные помещики, а не какие-нибудь маргиналы или выходцы из низших слоев общества. Фазендейрос, чувствовавшие себя полноценными хозяевами на своей земле, более не желали мириться с диктатом португальской короны – пусть король правит в метрополии, какое ему дело до нас? Надо сказать, что интересы фазендейрос не всегда совпадали с интересами других слоев бразильского общества, порой случалось так, что люди были вынуждены искать у португальских властей защиту от произвола помещиков, которые считали себя королями на своей земле и творили все, что им вздумается. Но дело было не во взаимоотношениях между бразильцами, а в том, что появились новые претенденты на власть в колониях. Королевская власть пока еще была крепка, но тревожные звонки звенели со всех сторон. Настанет день, и эти звонки сольются в громоподобный клич героического бразильского народа [43] . В самом начале борьбы за независимость требования выдвигали только белые бразильцы, индейцам и африканцам, озабоченным борьбой за выживание, было не до «высоких материй». Но со временем они начнут принимать участие в освободительной борьбе, и тогда эта борьба примет воистину всенародный характер.

Клондайк и Эльдорадо [44] известны всем, но об Ору-Прету [45] , в основном, знают только бразильцы, хотя бразильская золотая лихорадка стала самой массовой и наиболее продолжительной в истории человечества. Более четырехсот тысяч старателей с девяностых годов XVII века до двадцатых годов XIX века искали свое счастье на бразильской земле и, что самое удивительное, некоторым из них на самом деле удалось разбогатеть. Некоторым из сотен тысяч. Считается, что во время бразильской золотой лихорадки было намыто около тысячи тонн золота, но можно с уверенностью предположить, что реальная добыча была гораздо больше, ведь старательское дело не любит широкой огласки. Возможно, причина относительно малой известности бразильской золотой лихорадки заключается в том, что у нее не было такого известного «летописца», как Брет Гарт [46] . Но зато легенд о золотоискателях было сложено великое множество.

«Человек не может расстаться с заветной мечтой», сказал Алмейда Гаррет [47] . Первые колонисты прибыли в Бразилию, надеясь найти здесь золото, серебро и алмазные россыпи, и их потомки питали те же надежды. Ну не может же не быть никаких сокровищ на столь огромной территории! Испанцы гребут золото и серебро лопатами, а португальцам остается только завидовать соседям и сетовать на несправедливость высших сил…

Жозе Фрейра. Виды региона Куяба. 1790

Сетования продолжались до тех пор, пока один бандейро не решил выпить воды из ручья Трипуи в горной области, известной в наше время под говорящим названием Минас-Жерайс [48] . На дне бандейро увидел несколько крупных камней желтого цвета, которые оказались золотыми самородками. У безымянного героя легенды не хватило ума скрыть свою находку и продолжать добычу золота тайно. Нет – он поведал миру о своей удаче, и в горы хлынул поток золотоискателей. Даже не поток, а лавина, которая на сей раз не спускалась сверху, а поднималась снизу.

Вообще-то отдельные слитки или немного золотого песка в горных реках находили и прежде, об этом несколько раз упоминается в документах XVII века. Но находки оказывались единичными, словно бы ангелы клали их в воду для конкретных людей, а на сей раз в горах на юго-востоке были обнаружены мощные золотоносные жилы.

Принято говорить о четырехстах тысячах старателей, но к этому количеству надо добавить не менее полумиллиона рабов, труд которых широко применялся на рудниках. Бедняки покупали раба в складчину – одного на двоих или на троих, чтобы он делал самую тяжелую работу, а богатые ставили дело на широкую ногу, превращая рудники в подобие плантации, где за рабами надзирали надсмотрщики, а учет добытого вели конторщики. Корона не ограничивала добычу золота, а вот с алмазами дело обстояло иначе – для того, чтобы избежать обвала цен, на алмазном руднике запрещалось использовать более шестисот рабов.

Люди бросали привычные занятия и устремлялись на юго-восток, где к 1725 году сосредоточилась половина населения Бразилии. Одни добывали, другие продавали, третьи охраняли или грабили, в общем – каждому находилось дело. Внезапно разбогатевшие бедняки, на которых богатство буквально свалилось с неба, легко тратили деньги, проще говоря – швыряли их налево и направо, что стимулировало развитие торговли и ремесел. На поиски счастья в Минас-Жерайс прибывали не только бразильцы, но и европейцы – иммиграция резко возросла, и мало кто возвращался на родину, большинство иммигрантов оставались в Бразилии. Тем, кто не нашел счастья, попросту было не на что возвращаться, а удачливые добытчики понимали, что за те деньги, которые на родине придется выложить за небольшой участок земли, в Бразилии можно обзавестись ранчо, границы которого не обскачешь за день [49] .

Разумеется, колониальные власти сразу же попытались взять добычу золота под строгий контроль, но к каждому старателю невозможно было приставить чиновника, поэтому о полном контроле не могло быть и речи. Тем не менее принятые меры были довольно жесткими. На приисках были учреждены интендантства, руководители которых напрямую подчинялись Лиссабону. Границы областей, где добывались золото и алмазы, патрулировали вооруженные стражники, которые не столько боролись с бандитами, сколько следили за тем, чтобы старатели не выносили утаенную добычу. Не сильно надеясь на совесть подданных, королевское правительство устанавливало минимальные квоты ежегодных поступлений в казну, составлявших пятую часть от добытого. Если минимум не набирался, недостающее изымали силой, у всех подряд, без разбору. «Богатый не тот, кто нашел много золота, а тот, кто хорошо спрятал найденное», – шутили старатели.