Чтение онлайн

— Ой, девка в исподнем! — Парень испуганно перекрестился. — Оденься! Пойдёшь со мной.

— Глупости! Во-первых, я одета. — Лера поправила лямки у майки. — А во — вторых — я ничего плохого не совершила.

— Ваш родственник, протоиерей Александр Вознесенский, обвиняется в контрреволюционной деятельности. Он укрывает церковное имущество. Вы будете выступать, как свидетель.

— Чушь. Я не знаю никакого родственника, тем более протоиерея. Я и слова такого не знаю. Пошевели мозгами! Он умер, причём, давно.

— Вы можете говорить, гражданочка, что угодно. Но у меня приказ. Собирайтесь. И оденьтесь, кому сказал! В исподнем я тебя не поведу! А Вознесенский пока жив, но это вопрос открытый. Вражина советской власти твой дедушка. Люди, понимаешь, мрут от голода, а он цацки свои церковные прячет.

— Что за бред вы несете? Какие цацки?

— Церковные. Потир золотой, крест, опять-таки. Золотой. На нем каменья. Немало денег стоит.

— Я только одного не понимаю: я тут причём?

— Ты — его внучка, родная кровь. Вы все одним миром мазаны. Родственнички. Ты, знаешь, где он все это прячет, а если не знаешь — он тебе наверняка расскажет. А тебе что! Ты ведь в Бога не веруешь, тебе всё равно. Атеистка! Вот и передашь нам эти цацки церковные.

— Слушайте! Оставьте меня в покое! Со мной ваши штучки не пройдут! — Лера лихорадочно схватилась за виски и взмолилась:

— Господи! Что делать?

И вдруг её озарила спасительная мысль — пистолет. Она представила в ладони пистолет и сразу почувствовала гладкую рукоятку. Пистолет был пластмассовый, игрушечный, из детства, но он придал ей уверенности.

— Слушай, ты, спаниель в шинели! Ещё одно слово — и я стреляю! Попадаю в глаз слёта. И ты труп! Иди отсюда подобру-поздорову! Считаю до трёх!!! Не заставляй меня убивать! Хоть я и атеистка, кровь проливать не хочу!

Красноармеец не ожидал такого поворота событий, почесал ухо, приподняв будёновку. Наверное, решить такую нестандартную ситуацию он был не в силах.

— Малахольная девка! — Потряс кулаком. — Но, погодь! Ты ещё получишь за супротивление властям!

Власти развернулись и бодро зашагали по песку.

— Господи, он вернётся. Что делать? Что ему надо? Думай, Лера. Стоп. Прадедушка. Протоиерей. Церковные цацки. Если речь идёт о голоде — это двадцатые годы. После революции. Почти сто лет назад. Восемьдесят. Да, мамин прадедушка. Его забрали ночью. Тогда преследовали священнослужителей. Кошмар. Она тут причём? Получается, что в этой проклятой пустыне и время остановилось? Бред.. Голод, он говорил про голод.

В дверь постучали. Опять! Упала на пол. Схватила пистолет.

— Лера! Это что ещё за жилище?

— Марк! Это ты! — Вскочила, распахнула дверь.

— Он приходил! Опять!

— Кто?

— Этот, в будёновке!

— Слушай! Что это ты выстроила опять?

— Просто дом моих предков, прабабушкин, а потом бабушкин. Неважно, хотя, наверное, важно. Не знаю — Лера схватилась за виски.

— Марк! Послушай! Он приходил опять!

— Я понял. Я слышу. Не кричи!

— Марк! Он был с ружьём! Он хочет меня арестовать.

— Ты отстреливалась? — Марк разжал её пальцы, взял пистолет, подбросил в воздух и поймал, как заправский ковбой.

— Марк! Мне не до шуток. У них — мой прадед, прячет какие-то церковные цацки. Потир, кажется. За это его и забрали.

— Слушай, глянцевая моя! — Взял журнал, лежавший на стуле. — Похоже на правду.

— Хватит скоморошничать.

— Ты ему зачем?

— Он сказал, что я должна выпытать, где прадед прячет ценности.

— Логично. Видно, они использовали все свои нежные методы. Церковь сама предложила отдать свои ценности на помощь голодающим, за исключением священных сосудов.

— Это что?

— Это, правнучка дорогая, и есть потир [3] . Чаша для причастия. Скорее всего — золотая или серебряная. «Пейте от неё все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов». Ты причащалась когда-нибудь? Исповедовалась?

— Нет.

— Понятно. Ну, тогда ты им точно нужна. Тебе что потир, что чашка с блюдцем в горошек — все едино.

— Хватит делать из меня монстра.

— Что ты, что ты! Ничуть. Ты просто то, к чему они долго и настойчиво шли, эти, с винтовками за спиной.

— А кто я?

— Представительница homo sapiens, у которой в душе ценник из супермаркета и чеки с гарантийными талонами на туфли.

— Ты опять?

— Сартр писал как-то: у человека в душе дыра размером с Бога, и каждый её заполняет, как может. Чем ты заполнила свою пустоту?

— Нет у меня никакой пустоты.

— Есть. Иначе бы не хваталась за этот игрушечный пистолетик в страхе за свою жизнь.

— А ты? Ты? Ты не боишься за свою жизнь?

— Боюсь. Я такое же немощное дитя своего времени. Я боюсь за свою жизнь, наполненную тусовками, клубами, подружками, реальными пацанами, пустыми целями. Только вот вопрос? Что общего это убивание времени имеет с жизнью? Это и есть умирание.

— Человек начинает умирать сразу же после рождения. Это всё так. Об этом просто не надо думать. Как эпикурейцы. Смерти нет, если я есть. А если меня нет, то её тоже быть не может.

— Детская логика, из песочницы. Ты же выросла уже. Или нет? На самом деле, вся жизнь — это мучительный процесс рождения души. Больно, трудно она ищет свет, мечется, ошибается, может заблудиться, что часто и происходит. страдает, костенеет в неведении и мраке, что страшно очень. Но свет — он рядом. И шанс есть у каждого, стоит только захотеть

— Не знаю. Ты всё перевернул в моей бедной голове. У меня все было в порядке. Все инфузории туфельки по полкам. А теперь я ничего не понимаю.

— Все просто. Жить только земными радостями можно. Но чем тогда мы будем отличаться от животных?

— Все просто. Культурой, искусством.

— Величайшее из искусств — кино. На потребу бездумной развлекающейся публике. Кстати, Ленин не зря кино назвал именно так. Зачем читать и думать? Жуйте, мы настрогаем вам фильмов, таких, каких нам надо, смотрите и радуйтесь. Жуйте, превращайтесь в бездумных жвачных потребителей зрелищ.

— Но есть хорошее кино?

— Есть. Опять, если оно помогает душе родиться, ведёт к свету.

— Я скажу банальность, наверное, но Пушкин не может быть банальностью. Пушкин, Айвазовский.

— Они всю жизнь искали Бога. Этот поиск — и есть их творчество. Ты читала переписку Пушкина с митрополитом Филаретом?

— Филарет?

— Да, митрополит. Это скорее на филфаке преподают. Пушкин в состоянии полного уныния писал:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?