Чтение онлайн

— Красота у вас какая! — Марк с наслаждением вдохнул.

— Где ты бачышь красоту? Силы ужо няма у гародзе упрауляцца. Позарастало усё. Не я сорняки садзила — сами уродзилися, не я хлопцай зазывала, сами заводзилися! — покачала головой, хитро улыбнувшись — Нет бы что путное.

— А это что за деревья?

— Так яблыни. В этот год яблок мало, они у нас через год родят. Вось там, у бани — белый налив, нарви, милок уполномоченный, а то мне не достать, Андрейку соседского прошу, кааб нарвал бабке. А ён не сильно—то разбежится. Ночью залезть с робятами — гэта да! Я ему кажу:

— Андрейка, рви, кольки трэба! Мне их куды? — Так яму не патрэбна. А учора вечером выхожу, глянь, а яны у баньки на яблыне сидяць, як шпаки. [48] Крычу:

— Андрейка, ты, што ли?

Посыпались, как гарошки са стручка. След прастыу.

— И мы в детстве у бабки по садам лазили.

— Далёка бабка жила?

— Далёка.

— Так ты з нашых мест?

— Нет.

— А што тут робишь?

— Служба.

— Служба — гэто да. Не кинешь. Куда пошлють — не спытаюць. Жонка есть?

— Нет.

— А што так? Хлопец ты прыгожы да ладный. Девки засматриваются?

— Не собрался пока.

— Рэвалюцыя. Разумею. Не до того. Але хлопец без дзеуки, што галава без цела.

— А у вас семья есть?

— Не. Мужык воевал, паранили под Могилёвом в першую мировую. А прыйшой дахаты— мала пажыл. С мужем — нужа, без мужа — того хужа, а вдовой да сиротой — хоть волком вой.

У забора что-то зашуршало. В траве, подложив руки за голову, сладко спал Митяй.

— Ишь, улегся, служака. Где забор, там и двор, где щель, там и постель. Вставай, службу проспишь! — Фотинья покачала головой. Михей подскочил, вытянулся с готовностью выполнить любой приказ.

— Воды в баню натаскать, дров нарубить. Доложишь, как выполнишь. — Марк поправил ремень.

— Это как понимать?

— Так и понимай. Поступаешь в мое распоряжение. За невыполнение приказа — трибунал.

— Так, воду носить разве дело? Так, баловство.

— Вот и балуйся. Наносишь воды в баню. Займешься дровами. А я пошел. — Уполномоченный зашагал по дороге.

— Бабка Фотинья, вёдра где?

— Так вот ведро! Другое у баньцы. Ты лучше скажи, навошта петуха забиу?

— Сдался вам этот петух? Делов-то!

— Гэта так. Вам чалавека забиць ничога не стоить, а тут петух.

— Но-но! Разговорилась. Ты что, сговорилась с этим уполномоченным? Знакомый твой?

— Ага. Бабке тольки дзедка не унук.

— Все шутки шутишь? Ты мне скажи лучше, где икона с окладом? Говорят, по хатам? Ты унесла?

— Я, на спину взвалила и понесла.

— Шутишь, в ней фунтов тридцать веса. Где тебе?

— Так чаго пытаешь?

— Ты знаешь, это точно.

— На што вам иконы?

— Да плюнуть и растереть! Оклад серебряный .

— Не плюй, Митяй! Бог поругаем не бывае, а на сябя бяду накличашь!

— Вот ведьма, накаркаешь!

— Храни цябе Гасподь, глупага. Иди, ведро у мыльни [49] .

Фотинья села на скамейку у дома — её еще муж покойный, Афанасий, сколотил — и задумалась. Пришел с «импералистической» весь израненный, контуженный. Сидел на скамейке, семечки лузгал да посмеивался: «бабское дело — поклоны бить». Перед смертью запретил попа в дом звать. Так и умер, самокрутку не успел раскурить. На фронте к табаку пристрастился.

— Бабка Фотинья, а Афанасий твой в Бога не веровал — Митяй поставил пустые вёдра и сел рядом на скамейку.

— Так кантузило яго на фронце, на усю галову. Вось и памутиуся. яго Бог памилуе, ён за Отечество сражался. Што ты быстро так? Воды наносил?

— Принёс. Два ведра, поди, хватит?

— Ленивый ты, Митяй, абибок [50] . Иди яшчэ. Хай хлопец памыецца як трэба.

— Ага, и нас всех памые.

— Не каркай. Што з нас узяць?

— Одним миром мазаны. Вот ты скажи, куды крест подевался? На вечерней был еще, а утром — нет?

— Не ведаю, не маё гэта дело.

— Не маё! — Митяй передразнил бабку, сморщив лицо и подперев кулаками бока — накличете беду на село. Отдали бы подобру-поздорову. А так — жди беды.

— Куды яшчэ болей? Прыйшла ужо.

— Ты, Фотинья, не серчай за петуха. Я так, и не думал стрелять в него, а он вражина, набросился на меня. Я с детства не люблю, когда на меня скачуть.

— Да я — о петухе? Иди с Богом. Чаго уж по валасам плакать, кали галавы няма.

Митяй поправил рубаху и двинулся со двора. Фотинья закрыла за ним калитку. Потом насыпала курам порубленной лебеды и пошла в хату. У иконы Спасителя потухла лампадка. Затеплила её, достала Библию. А мысли всё не давали покоя. Икону Тихвинскую, что с храма вынесла, подняла на чердак. Оклад серебряный. Придут с обыском — заберут, да и бабку пристрелят. Она пожила на свете, да и без Афанасия не жизнь, может и просить такой смерти у Господа. Давеча приехала племянница к Фёдору, соседу. Приехала из Шуи. Рассказывала страсти такие, что народ и не знал — верить или как… Стали в Шуе разорять собор, подъехали красноармейцы с ружьями. Люди встали защищать от разорения, так их постреляли. Не верили, крестились. В голове никак не укладывалось, как свои, родные могут стрелять. Ладно, немцы какие, вороги, это понятно. А тут свои. Не верили. А тут в своем селе такой разбой учинен среди бела дня. Да еще в воскресный день, во время Литургии. И опять свои. Не немцы. Тем более, отца Иоанна. Он в селе больше года жил, тихий, скромный. Никого не обижал. Монастырь его разорили, все разбежались, кого не забрали, а он к отцу Александру пришёл. Прямо на Литургии и расстреляли. Они в храм рвались, а он не пускал. Пьяные были, ругались матерно. Вина просили из Чаши. Страшно. Один отец Иоанн и встал на защиту. Кто выстрелил — не видели. Хлопок раздался — Иоанн упал, прямо под иконой. Люди закричали, стали убегать. Отец Александр вышел, бледный, как полотно. Его тут же взяли в каталажку при штабе. А штаб — смешно сказать, изба Михея Рожнова. Хозяина выгнали, а сами в его хате бесчинства устроили. Ой-ё-ёшеньки!!

Отнести хоть хлебца батюшке, да огурцов трошки набрала утром. Его, поди, оглоеды и не кормят. Теперь и Соню взяли. Вот беда — то…

***

Марк подошёл к храму. Был он каменным крепким. Большие деревянные двери были закрыты. Во дворике, на зелёной луговине, виднелись кресты. Вокруг зелёной стеной — кусты сирени. Чуть поодаль, обгорелый сарайчик, наверное, тот, который подожгли. У храма — две скамейки с красивыми узорными спинками — видно какой-то сельский умелец расстарался во славу Божью. На скамейке, свернувшись пушистым калачом, спал рыжий котяра. Услышав шаги, приподнял рыжую голову, тоскливый кошачий взгляд царапнул по сердцу — и снова опустил. Вокруг — тишина. Такое ощущение, что в селе и нет никого. Из-за огороды мелькнула белобрысая голова. Мелькнула и исчезла.

— Эй, ты, боец, выходи! Разговор есть!

Повисла тишина, потом голова вынырнула снова.

— Эй! Давай сюда! Не ховайся. Свой я..

Из-за загороды вышел парнишка лет одиннадцати, в портах холщовых и рубахе. Светлые, выгоревшие на солнце волосы торчали непослушными вихрами. Серые глаза поглядывади настороженно. Чужой.

— Тебя как кличут, парень?

— Андрей я.

— А по батюшке?

— Петрович. Только нету тяти. Забили на войне. С мамкой живу.

— С мамкой, говоришь? Это хорошо. Мамка не даст помереть. Скажи мне, брат Андрейка, как мне в храм попасть?

— А вам зачем?

— Ну как зачем? Зачем люди в храм ходят?

— Путные — Богу молицца, а бандиты — грабить.

— Ну, разве я похож на бандита?

Андрей посмотрел уважительно на бушлат, на бескозырку.

— А ножичек у вас настоящий?

— Эх ты, ножичек! Это кортик, самый что ни есть настоящий.

— У всех моряков такие?

— Нет, только у офицеров.

— А вы — морской офицер?

— Нет, кортик мне случайно достался.

— Здорово. А можно подержать?