Чтение онлайн

— Фотиния? Та бабушка, хозяйка петуха? — Лера вспомнила старушку, которая встретилась им на улице.

— Яна самая. У нас одна Фотиния.

— Батюшка, не поверите. Як вас забрали, яны стали палить храм. Сараюшка загорэлась першая, а царква сперва занялась, а тут ливень. И адкуль туча та узялась, загрымело усё. Гэтыя от страха прысели, голавы схавали. Так што стаить царква. Не волнуйтесь. Па сялу размовы [17] идуть про кару Господню. Можа, побояцца зрушить.

— Может, и побояться. А ты, Михеич, что же, на службу призвался?

— Што ты, батюшка. Высокия пароги не нашыя ноги. Ты ж майго Петруху шалапута ведаешь. Деду мила, а внуку гнила. Сирота, адним словом. Усе куролесит. Рэвалюцыя для яго — радость велькая. Рабить не трэба, усе маузером можно вытрасци. Гэта па ём у самы раз. Ты ж ведаешь, с детства удержу няма, як матка яго памерла, Глаша моя — дед всхлипнул, привычно смахнул слезу — так и понесло хлопца. А зараз ён начальник, даже деда родного не чуе [18] .

— Михеич, а вы отпустите нас, что вам родной внук сделает?

— Э, милая, куды я вас отпущу? Близка видаць, да далёка дыбаць. Найдуть сразу. Везде революция, от яе никуды не схаваешься. А батюшек, попов, значицца, новая власть совсем не любить. Что уж яны новой власти, как бельмо у глазу? Не ведаю.

— Что же тут, Михеич, не ясно? Царя расстреляли, детей неповинных, Россию кровью залили. Голгофа. Им же кровь невинных спать не дает. И раскаянья нет. Как Иуда метался с тридцатью серебряниками, так и они со своими манифестами. Сплошной обман и ничего более.

— Вось за гэтыя словы и забъюць цябе, отец Александр. Маучы ты уж, Хрыста ради.

— Что же молчать? Мой век короток уже. За Христа пострадать — радость большая. Мне бы внучку вызволить. Что ей пропадать со мной?

— Отец Александр, аддау бы ты им усё. И выратуешь унучку. — Дверь закрылась.

— Дедушка, скажи, а ты ценности, зачем прячешь? Хочешь с ними уехать куда-нибудь?

— Куда? — недоуменно приподнял очки.

— За границу. Это золото, насколько я поняла. Будешь жить там безбедно?

Старик посмотрел на неё задумчиво, покачал головой.

— Детка. С родной земли не бегут. И ценности тут останутся. Служба в храме должна продолжаться. Во что бы то ни стало. Верю, что всё это когда-нибудь понадобится. Придёт время собирать камни. Придёт.

— Не дадут. Не дадут никаких служб проводить очень долго. И церковь в клуб превратят. Будут там кино показывать.

— Не разрушат? Слава Богу.

— Не разрушат. Стены каменные. Не смогут. Во время войны бомба рядом упадёт. Взрывной волной разрушит немного, но храм выстоит.

— Ангелы будут служить. Во всех разрушенных храмах Литургию служат ангелы.

Скрипнула дверь. Снова вошёл Михеич. Поставил на стол миску с картошкой. Плошку с солью.

— Ешьте, что Бог послал.

— Спасибо, Михеич.

— Воды зараз принесу, а вы ешьте, ешьте. — Вышел.

***

Уполномоченный шел по улице, сердито сдвинув брови. Рядом, подобострастно наклонив голову, вышагивал Петруха.

— Как обращаться к вам, товарищ комиссар?

— Феликс Эдмундович зови.

— Э-мун-давич? Не выговоришь…

Уполномоченный схватился за маузер.

— Эдмун-тович. Понятненько, ясненько. Не волнуйтесь. Выговорим. И других научим. Имя чудное? — покосился на маузер.

— Имя самое что ни есть революционное. Докладай обстановку во вверенном тебе селе!

— Обстановка боевая. Продналог сдали еще давеча. Вытрясли все до остатку.

— Что это за «все до остатку»? А чем люди твои будут детей кормить?

— Эй, у них завсегда на чёрный день есть. Ясненько, понятненько, три шкуры снимешь, а под ими — чацьвертая виднеецца. Это уж как пить дать.

— Что с церковными ценностями?

— Вот с этим плохо. Попа местного, значицца, посадили, тольки вот толку нет. Сидить, значицца, в каталажке и молицца. Не говорить, где спрятал золотишко.

— А много золотишка, предполагаете, спрятал?

— Потир, чаша, значицца, крест, оклад у чудотворной иконы был серебра чистого, еще барин дарил за исцеление матушки своей.

— Так, понятно. Родственники у него есть?

— Есть. Внучка. Внучку доставили сёння утром. Боевая внучка, стервоза форменная. Но справились.

— Как зовут?

— Кого?

Внучку, стервозу как зовут?

— Дык, Соня, Софья, значицца.

— Софья? Не путаете?

— Софья. Ясненько-понятненько. Бедовая девка. К деду подсадили. Нехай сидять обое, может у деда язык развяжется. Припугнём слегка для острастки.

— Софья, значит. Выпустить Софью!

— Как так? — Петруха от удивления замер.

— А так! Не оспаривать мой приказ. Говорю — значит знаю.

— Товарищ комиссар! Дык это… Мы эту Софью чуть ли не из — под земли достали, нашли. Это ж операция, продуманная. Он, поп, значицца, через нее нам ценности отдаст. Окромя её у него и нет никого.

— Дурак ты. Если не понял до сих пор. Никого у него нет, кроме Бога. И служит он только ему. Никакая Софья тут не поможет. Тут хитрость нужна. Выпустим — а дальше посмотрим.

— А с ним что делать?

— С ним? Пусть сидит пока. Кормить.

— Кормить? Вражину.

— Кормить! — Схватился за кортик.

— Понял. Кормить. — Только вы, товарищ комиссар, недооцениваете его вражескую сущность. Опиум он. Он нам все развалит, всю революционную работу. И Сонька это не так проста, как кажется. Вся в деда. Как скажеть что — мозги закипають. Контра.

— С бабами воевать не будем. Это мой приказ. Софью выпустить.

— Может, в расход? Или побаловаться, Феликс.. Эд-мундович? — оттого, что произнес правильно, расплылся в улыбке, осклабив желтые прокуренные зубы.

— Девка-то хоть хороша?

— Ледащая. Кожа да кости. Бренчать, как идеть. Но в военное революционное время сгодится и такая.

— Девку не трогать.

— Феликс …

— Эдмундович!!!

— Эдмундович! У нас в селе девки — кровь с молоком!!! Выбирай любую. Зачем вам эта малахольная?