Чтение онлайн

Посевная прошла несколько месяцев назад — разумеется, я не собирался засевать грядки пшеничными зернами. Я отправился на юго-восток, прошел несколько ли до пшеничных полей девяносто девятого участка, выбрал ростки с самыми темными и густыми листьями и начал пересаживать их на свой холм. Чтобы не повредить ростки при пересадке, корень я выкапывал вместе с горстью земли. И в каждую лунку заливал несколько чашек воды. Пересадив целую грядку, приносил еще одно коромысло воды и поливал ростки по очереди. Через два дня все восемь грядок с пшеницей были щедро политы. И черное поле на солнечном склоне холма прочертили зеленые рядочки. На второй день после пересадки ростки понурили головы, а на третий и четвертый день корни сцепились с черноземом, впитали влагу с удобрениями, и ростки начали оживать, поникшие листья незаметно изогнулись, поднялись в воздух, словно побеги джусая, улыбнулись солнцу и закачались весело и привольно, залепетали, зашептались на ветру.

Через неделю густую черноту на солнечном склоне холма затянуло пышной зеленью.

Хижину я поставил в другом месте. Не хотел, чтобы заключенные девяносто девятого участка, пропалывая пшеницу, заметили, что на песчаном холме напротив стоит жилье, а рядом зеленеет пшеничное поле. Поэтому хижину я устроил на северо-западном склоне, лицом к бескрайним солончакам.

Так началась самая тихая и радостная пора моей жизни. Я ухаживал за грядками, полол сорняки, поливал землю, сидел у края поля, пристально наблюдая за тем, как незаметно растут и меняются пшеничные стебельки. Когда хотелось отдохнуть, гулял вокруг холма. Утром вставал на вершине и смотрел, как восходит солнце, в сумерках сидел на склоне и наблюдал, как оно опускается за горизонт. Иногда я ложился на солнечный склон и грелся, пока на лбу не выступала испарина, потом обходил холм с другой стороны и ложился под ветерком с пустошей; я следил за тем, как меняют форму облака, а ночью слушал, как шагают по небу луна и звезды. Хотелось писать. Я лежал у края поля, и от желания взять ручку и писать на ладонях выступал влажный горячий пот. Пытаясь успокоиться, я крепко сжимал в горстях прохладную песчаную землю, чтобы мои руки, раскаленные и дрожащие от желания писать, угомонились, как два пойманных кролика.

Я не знал, о чем буду писать, но знал, что иначе не смогу найти себе места, все ночи буду лежать без сна. Я уже не мог найти себе места и все ночи лежал без сна. Когда я уходил, Мальчик выдал мне полпузырька синих чернил и стопку белой почтовой бумаги с красной линовкой, чтобы я каждый день записывал свои слова и поступки и раз в неделю сдавал Мальчику написанное, а Мальчик будет передавать записи наверх. Я не хотел тратить драгоценные чернила на бездумное описание того, чем я обедал, сколько спал и как обрабатывал поле. Не хотел больше ничего писать для Мальчика и начальства, даже половину страницы, даже несколько строчек. Я решил потратить чернила с бумагой на книгу, которая мне по-настоящему нужна. Решил написать настоящую и подлинную книгу, пока живу один на холме и выращиваю пшеницу. Я не знал, о чем будет моя настоящая книга, но мне упрямо хотелось ее написать.

Спустя две недели после того, как я поселился на холме в полутора десятках ли от нашего лагеря и стал заниматься пшеницей, в гости ко мне наведался Мальчик. Я выпалывал сорняки на грядках, поддевал мотыгой или выдергивал пальцами тонкие травинки, которые едва успели проклюнуться, когда вдали замаячил силуэт Мальчика. На всем девяносто девятом участке один Мальчик знал, что я поселился на холме, чтобы вырастить пшеницу с колосьями больше чумизных. Люди думали, Мальчик разрешил мне уйти с участка и работать в одиночку, чтобы никто больше не мочился и не гадил на мою постель и не писал на ней «сволочь». Думали, я пообещал Мальчику вырастить пшеничные колосья больше чумизных, чтобы выпросить у него разрешение оставить участок, а на самом деле я скорее заведу тесто из песка и приготовлю решетку паровых пампушек, чем выращу пшеничные колосья больше чумизных. Никто мне не верил, а Мальчик поверил. И однажды пришел осмотреть мое террасное поле, — покачиваясь от усталости, забрался на холм и направился к грядкам. Я бросил прополку и поспешил ему навстречу, расплывшись в улыбке, но Мальчик огляделся вокруг, присел на корточки, посмотрел на редкие пшеничные стебельки, разбросанные по грядке, провел пальцами по листку, выпрямился и уставил в меня недоверчивый взгляд.

— Мы договаривались — если не вырастишь пшеницу с колосьями больше чумизных, застрелишь меня прямо здесь и здесь же похоронишь. — Он снова посмотрел по сторонам, и голос его задрожал от возбуждения: — Похоронишь меня на этом самом поле, головой на восток.

Я посмотрел на восток. Солнце стояло над самой макушкой, заливая восток белым светом.

— Выращу, не сомневайся, — уверенно сказал я, обернулся к Мальчику и увидел, что в белом свете нежное сияние его кожи отливает необычной твердостью, словно время нарастило поверх мягкого лица Мальчика жесткую скорлупу. Над губой Мальчика светились молочные волоски, но шрамы через весь лоб напоминали водную рябь, которая никогда не разгладится. Мальчик выглядел старше своих лет, совсем как деревенский ребенок, с малолетства приученный к тяжелой работе. Но в глазах его горел прежний упрямый и наивный свет, Мальчик смотрел на меня, смотрел на пшеничные ростки, посаженные в пяти цунях друг от друга, как тыква или горох, долго хмурился и наконец спросил:

— Не слишком редко они посажены?

— Так надо, чтобы колосья выросли большие.

— Ты в самом деле вырастишь пшеницу с колосьями больше чумизных?

— Скоро сам увидишь. Обещаю, летом ты повезешь мои колосья наверх, прямо к главе провинции, а глава провинции отвезет тебя в Пекин, поднести колосья столичному начальству. Погуляешь по Пекину, погостишь в Запретном городе, сфотографируешься на память с начальством из самого верха.

Мальчик смотрел на меня, и под лучами полуденного солнца его блестящее лицо наливалось прозрачным золотом, словно передо мной не Мальчик, а позолоченное изваяние, которое вынесли из кумирни и поставили под открытым небом. Чтобы придать своим словам веса, я пожевал губами и тихо добавил:

— Если не выращу такую пшеницу, можешь на целый год поставить меня на колени, надеть белый колпак и позорную табличку, чтобы люди каждый день мочились и гадили мне на голову. А если выращу, дай мне пять больших звезд и выведи отсюда, чтобы ни одна живая душа не узнала.

Не смея верить моим словам, Мальчик снова присел на корточки, осмотрел пшеничные стебельки, выпрямился, и лицо его по-прежнему светилось сомнением и беспокойством. Но мои посулы его обнадежили — не в пример другим заключенным, из которых приходилось выбивать слова «Если все верят, что соберем, значит, соберем» блюдом с маузером и красными звездами, я сам пришел к Мальчику и пообещал, что выращу пшеницу с колосьями больше чумизных, а потом снова и снова повторял свое обещание, клялся жизнью, не боялся наказания. Я не мог допустить, чтобы Мальчик во мне сомневался. Но Мальчик все равно сомневался. Мальчик вскинул голову и долго смотрел на меня с недоверием, а напоследок добавил еще одно условие:

— Если не сможешь, выстрелишь в меня в упор, чтобы я упал грудью вперед. А после похоронишь меня прямо здесь, головой на восток. И раз ты Писатель, то после моей смерти тебе придется написать про меня книгу.

После Мальчик редко приходил к моему песчаному кургану. Идти далеко — тридцать ли в оба конца. Ранняя весна наступила бесшумно и мигом пролетела, только ее и видели. Сначала казалось, что пшеничные ростки и солончаковая степь лишь сквозят зеленью и сырым дыханием, но спустя всего пару дней я проснулся среди ночи и понял, что хижина затянута чистым густым теплом, которому вовсе не было предзнаменований. Воздух дышал влагой, все вокруг зеленело. От резкого, дразнящего ноздри запаха я несколько раз громко чихнул. Полежав в постели без сна, я вышел из хижины в чем мать родила, помочился на песок и вдруг понял, что лысый песчаный склон покрылся густой зеленью, в которой виднеется целая россыпь желтых, белых, голубых и сиреневых соцветий. Я вскинул голову и посмотрел вдаль — жухлая засоленная земля плотно укрылась густой зеленью. На пустоши не осталось деревьев, но пни и пеньки выстрелили в небо зелеными побегами.

Взошло солнце, восток вспыхнул алым заревом, подобно берегу Хуанхэ во время выплавки стали. Под лучами рассветного солнца густая трава и дикие цветы, распустившиеся на песчаной равнине старого русла, сверкали ослепительно и нежно. Я побежал навстречу восходящему солнцу, босиком по дикой траве, мечтая перемахнуть через равнину и окунуться в жидкое золото солнечных лучей, разлитое под восточным краем неба. В горле клокотал дикий вопль: «А-а-а! А-а-а!», он сквозняком рвался наружу, чтобы с дробным стуком рассыпаться по пустоши. Я без оглядки пробежал несколько десятков метров и только у родника, где каждый день набирал воду, понял, что забыл одеться.

Пристыженно оглядев себя, я поднял глаза на бескрайнюю и безлюдную равнину. С курлыканьем пролетели по небу журавли, черные тени прокатились по земле, будто камни. Сырой прохладный воздух у родника бросился на меня и обернул с ног до головы мокрой простыней. Мне нужно было писать. Я должен был писать. Я уже придумал название и начало своей настоящей книги. Наверное, потому и распустились цветы, потому земная твердь и покрылась густой зеленью, что всю ночь накануне я провел без сна, придумывая заглавие и начало своей новой книги.

Я решил, что назову свою книгу «Старое русло». Я постоял у родника, наклонился к лужице величиною с сито, умылся и пошагал к хижине. Была уже середина весны, но ранним утром в воздухе еще висел зимний холод. Я выбежал на пустошь голышом, долго стоял у родника и весь с ног до головы покрылся фиолетово-зеленой гусиной кожей. Несмотря на холод, я шагал назад медленно и неторопливо, чтобы растянуть ясность и восторг того раннего часа, когда повсюду распустились цветы. Но у самой хижины ускорился, заскочил внутрь и быстро натянул исподнее. Я вдруг понял, что должен как можно скорее записать начало «Старого русла», иначе вдохновение сбежит. Я подвинул невысокий дощатый столик ближе ко входу, где было светлее, принес табуретку, достал из-под подушки старые газеты, которые Мальчик выдал, чтобы я читал политинформацию. Застелил газетами стол, уселся на табуретку и сжал губы, пытаясь успокоить колотящееся сердце; когда волнение немного улеглось, я понял, что торжественный миг настал.