Чтение онлайн

Встретятся во дворе заключенные из разных казарм, один удивленно остановится, наставит палец другому в лицо:

— Ох, ты весь желтый, как свечка. Не прятал бы паек на черный день.

Тот ему отвечает:

— Ты сам и прячешь, посмотри на себя — отчего иначе ноги так распухли?

Никто не умер от голода, великое счастье. Иные заключенные, пока ходили за хворостом и кореньями, видели, что на других участках и в соседних деревнях люди умирали от голода, их выносили за околицу на дверных створках и наспех хоронили, но волки и бродячие собаки разрывали ямы и сжирали трупы.

На девяносто девятом участке никто не умер, великое счастье.

Но наверху сказали, что в стране наступили тяжелые времена — иностранцы, западные державы накинули стране удавку на шею, и потому случился неурожай, случился голод. Граждане и товарищи должны возненавидеть иностранцев — длинноносых европейцев с голубыми глазами. Во имя отечества должны пережить трудную пору, затянуть пояса потуже. В зоне перевоспитания сократили дневной паек с двух лянов муки до одного. Мальчик заведовал раздачей, выдавал муку раз в неделю, каждому человеку насыпал стаканчик бататной муки — шесть или семь лянов. С ляном муки в день от голода не помрешь. От голода не помрешь, но и прожить не проживешь. И холодно — в казарме холод, будто в чистом поле. Ветер пробирает до самых костей. Пробирает до самого сердца. Измученные голодом и холодом, люди выходят на двор, смотрят в померкшее небо. Небо укрыто холодными облаками, и люди натягивают всю одежду, что у них есть. Некоторые кутаются в одеяла и с одеялами на плечах идут копать коренья. От голода еще холоднее. От холода еще сильнее хочется есть. И когда холод с голодом хватают человека за горло, он больше не думает о завтрашнем дне. Завтра умру, но сегодня наемся и согреюсь. И вот, один человек нашел укромный уголок, ссыпал в кружку весь запас бататной муки, развел огонь и сварил густую похлебку. Выпил похлебку, стряхнул в рот последние капли, пальцем подчистил остатки в кружке. Вылизал кружку языком. По телу разлилось тепло, но на другой день сосед пошел варить себе похлебку, а он смотрит на него голодными глазами, едва не плачет:

— Профессор, можно мне глоточек?

Профессор поглядел на него через плечо, отвернулся, спрятал глаза, ничего не ответил, словно не расслышал, но сам поскорее проглотил свою похлебку — чего доброго, отнимут вместе с кружкой.

Так прошел день.

И еще один день.

На третий или четвертый голодный день человек вышел во двор, оглянулся по сторонам и побрел к дому Мальчика. У Мальчика горела жаровня, пахло мучной болтушкой. Человек бухнулся перед Мальчиком на колени, отбил Мальчику земной поклон:

— Я принес книгу, дай мне за нее лян черной муки? — И вынул из-за пазухи старинную книгу с ломкими желтыми страницами. — Том из «Энциклопедии Юнлэ» [14] , он пятьсот пятьдесят лет передавался в нашем роду из поколения в поколение, и я всюду возил его с собой, куда бы меня ни забросило.

Сказав так, человек протянул Мальчику книгу, и Мальчик увидел мягкие невесомые страницы, исписанные от руки мелким уставным почерком. Мальчик не знал, что такое «Энциклопедия Юнлэ», но понимал, что вещь перед ним хорошая. Взял книгу, набрал полстаканчика бататной муки. Не один лян и не два, а целых три. Шестидесятилетний владелец книги прежде служил в государственном институте истории. Он осторожно принял из рук Мальчика кулек, словно туда насыпана не мука, а сама история со всей ее тяжестью, отбил Мальчику земной поклон, спрятал кулек за пазухой и выпятился за дверь.

До вечера к Мальчику пришло еще несколько человек. Луна ледышкой застыла посреди неба, сухой ветер свистел за окном. У Мальчика были дрова, была жаровня, чтобы греться. Пять или шесть человек стояли на коленях в комнате Мальчика и видели, что Мальчик вырвал для растопки половину страниц из «Божественной комедии», а остальное бросил под стол. Люди подносили Мальчику книги, оправдывались, что не сдали книги вовремя, ведь там ни одного иероглифа против революции, но документ сверху постанавливал, что читать такие книги все равно нельзя. Книгу под названием «Физика» пятьдесят лет назад купили за границей, другую книгу — «О небе» — еще раньше привезли из Англии. И было еще несколько книг, доставшихся людям от предков. Старинные, прошитые нитками издания «Исторических записок» и «Троецарствия». Люди говорили, что принесли Мальчику редчайшие издания, таких книг на всю страну — по пальцам пересчитать. Мальчик не знал, сколько стоят старые книги. Мальчик взял книги и выдал каждому просителю по два ляна бататной муки.

И Мальчику понесли другие книги. Сначала он отсыпал лян или два ляна муки за книгу, после стал отсыпать пригоршню или половину пригоршни. А спустя две недели книги носить перестали. Книги закончились, совсем. Зато у Мальчика снова появилось много книг, он снес их во внутреннюю комнату, куда никого не пускал. Если приходила пора растопить жаровню, брал из комнаты несколько книг. И вот, Мальчик растапливал жаровню книгами, когда вошел Богослов. Весь день валил снег, люди сидели по казармам, грелись под одеялами, а Богослов выполз во двор и отправился к Мальчику. Ничего с собою не взял и на колени падать не стал, а замер истуканом посреди комнаты. Комната сияла алым светом. Мальчик сидел на свету и одной рукой листал книжку с картинками. А в другой держал жареную лепешку. Лепешка крошилась на зубах, хрупкая и тонкая, словно листок бумаги. Лепешка была из черной бататной муки, но мучное благоухание заполняло весь дом до самого потолка.

Сверля глазами лепешку, Богослов сглотнул слюну. От снега за окном свет казался тусклым и серым, но ясным. Мальчик положил лепешку на страницы книги, которыми растапливал жаровню, посмотрел на гостя — лицо Богослова светилось, будто вода под солнцем. Богослов засучил штанину. И Мальчик увидел толстую и блестящую щиколотку, похожую на водяной столб.

— Господи! — выдохнул Мальчик.

— Я умираю, сказал Богослов. — Четыре дня ничего не ел, сижу на одной воде. И сюда дошел кое-как, по стеночке.

— Я дам тебе лян муки, — сказал Мальчик. — Но не говори никому, что я насыпал тебе муки задаром. — Мальчик ушел в другую комнату, зачерпнул Богослову пригоршню муки и ссыпал в кулек, свернутый из книжной страницы. Богослов развернул кулек, вытряхнул муку себе прямо в рот. Закашлялся, Мальчик подал ему воды. От муки у Богослова появились силы, он положил кулек на край стола, облизнул губы, вытянул шею и сказал:

— Не задаром. — И вытащил из кармана образ Девы Марии — точно такой же, как тот, что изъял Мальчик, — разложил его на полу и бросился топтать. Топтать по лицу. Стараясь попасть носками по глазам, растереть глаза в труху. Ослепил Деву Марию. Вместо глаз оставил две дырки. Изорвав образ, он собрал клочки с пола, скатал в комок, словно мусор, упал на колени и отбил Мальчику земной поклон, а после взял со стола кулек и по стенке пробрался наружу.

Тут только Мальчик опомнился. Тут только понял, что сейчас случилось. Он оторопело разглядывал брошенный Богословом клочок с черной блестящей дырой на месте глаза Девы Марии. Перевел взгляд на Богослова. Богослов вышел за дверь. Падал снег, густые белые хлопья опускались на землю, Мальчик хотел закрыть дверь, но увидел, что на пороге сидит Писатель. Писатель заметил кулек в руках Богослова, просиял глазами, но когда попытался встать, в глазах у него потемнело, Писатель осел на корточки и так заполз в дом Мальчика, притворил дверь, вскинул голову и еле слышно проговорил:

— Если не дашь мне умереть, я снова начну писать «Историю преступных деяний». Зимой буду записывать все, что вижу и слышу на участке, а весной переберусь обратно на песчаный курган и выращу тебе пшеницу с колосьями больше чумизных. Я узнавал, там на самом деле похоронен древний император, я посажу пшеницу прямо на императорской гробнице, буду поливать ее венозной кровью, и ручаюсь, каждый колос вырастет величиной с кукурузный початок, а пшеничные зерна будут больше семян арахиса. Ты срежешь колосья и поедешь в Пекин, погостишь в Чжуннаньхае, а мне никаких звезд больше не надо, я всю жизнь буду здесь, с тобой. Всю жизнь буду делать, что ты скажешь. Только помоги мне пережить эту зиму.

И растроганный Мальчик отдал Писателю над кусанную лепешку. И пока он ел, Мальчик сходил во внутреннюю комнату и вынес оттуда полный стаканчик муки, цзинь и два ляна. На лице Писателя застыла желтая улыбка, перед глазами разлился ясный свет.

— Наверху сказали, именно в такое время, — заметил Мальчик, — и надо знать, что у людей на уме, о чем они говорят и что делают. Я не дам тебе голодать, но ты должен записывать все, что видишь и слышишь, а на будущий год вырастишь мне пшеницу с колосьями больше чумизных.