Чтение онлайн

Писатель кивнул и в тот же день снова взялся за книгу под названием «История преступных деяний».

Снежный буран утих, и мир по берегам Хуанхэ покрылся бескрайней холодной белизной. Прошлой зимой в самое снежное время люди выплавляли сталь, работы было столько, что двумя ногами и двумя руками не управиться. Теперь снова шел снег, но обитатели девяносто девятого участка сидели по казармам, укрывшись одеялами, берегли силы, не двигались и не разговаривали, чтобы не будить голод. Только Ученый ходил по стенке из комнаты в комнату — подойдет к койке, тряхнет человека под одеялом: «Живой?» Увидит, что человек пошевелился или открыл глаза, скажет: «Держись, надо держаться, наверху не дадут нам помереть с голода. Если все ученые люди перемрут с голода, то и страна долго не протянет». Слушал его человек или не слушал, хотел слушать или не хотел, Ученый говорил свое и брел к следующей койке, откидывал грязное одеяло, смотрел на человека с закрытыми глазами, подносил руку к его носу, а после тряс за плечо: «Просыпайся! Ты живой? Надо жить».

И брел дальше. «Ты живой? Держись, будем живы — увидим, как наверху раскаиваются, что отправили нас на перевоспитание».

Ученый будто сделался начальством девяносто девятого участка, ходил по казармам, призывал товарищей держаться — во что бы то ни стало. Не знаю, были ли на участке люди образованнее Ученого или выше по должности, но годами он точно был не самый старший. Никто не выдвигал его наверх, не давал поручения обходить казармы, не ставил начальством на девяносто девятом участке, он сам ходил от койки к койке, от двери к двери, от казармы к казарме. Все знали, что раньше Ученый сочинял философские речи для пекинских вождей на самом верху, что он переводил и редактировал самую важную книгу, поэтому слушали Ученого, как слушали Мальчика.

Вглядывались в лицо Ученого, спрашивали недоверчиво:

— Наверху про нас не забыли?

— Не забыли, — говорил Ученый. — И двух недель не пройдет, как приедет начальство сверху.

А потом брел в женскую казарму, спрашивал: «Все живы?» Дождавшись, когда женщины повернутся на койках и поднимут на него глаза, доставал из кармана пригоршню бумажных кульков. «Семена полевых трав, подмешайте в мучную похлебку». И раздавал женщинам кульки, а в конце подходил к Пианистке, опускал кулек на подушку, гладил ее по щеке, сжимал руку, наклонялся и шептал ей на ухо: «Встань, поешь. У тебя в кульке мука и пшеничные зерна». И брел по стенке к двери, громко повторяя: «Держитесь! Наверху про нас не забыли! Скоро дорога оттает, и начальство привезет нам паек. Как ни крути, а стране без ученых людей не выжить!»

И люди верили Ученому, люди замешивали тесто из черной муки, полевых трав, сухих листьев и глинистого ила с солончаков, выпекали из теста лепешку, съедали в два укуса, запивали кипятком или холодной водой. После таких лепешек люди не могли опростаться, тогда Ученый велел разбиться на пары и помогать друг другу: пока один справляет нужду, другой садится сзади и выковыривает кал столовыми палочками, и так по очереди. И женщины тоже. На улице держался холод, Ученый боялся, что кто-нибудь пойдет по нужде, упадет во дворе и замерзнет насмерть, поэтому разрешил людям справлять нужду прямо в казармах: мочиться за порогом, а если у кого остались лишние чашки или плошки, справлять нужду туда, а после выливать во двор. И люди стали справлять нужду в казармах, как велел Ученый, и скоро казармы затопило едкой вонью испражнений. Так прошло еще десять дней, наконец снег растаял, дорога подсохла, и действительно приехало начальство сверху. Заключенные грелись на солнце у казарм, давили вшей. Некоторые женщины чинили мужчинам одежду. Время шло к полудню, солнце пригревало, и даже без ватной куртки было не холодно, и вдруг кто-то крикнул, тыча пальцем в пустую дорогу за воротами: «Смотрите! Смотрите!» И мы увидели джип, он мчался по широкой равнине, покрытой россыпью белых и серых чешуек, точно лодка, что плывет по бурным волнам. Джип подъехал к воротам девяносто девятого участка, и оттуда вылезло несколько людей из начальства, первым шел рослый худой человек в сером френче, его седые волосы лежали на косой пробор, лицо было узким и костистым, а белые зубы слегка выступали над нижней губой [15] . Он проследовал к дому Мальчика, толкнул дверь и скрылся внутри.

Люди не видели Мальчика целую неделю — думали, Мальчик снова уехал в поселок посидеть на собрании и подкормиться на штабной кухне, не знали, что все это время Мальчик был у себя. Начальство провело в доме Мальчика полчаса, а спустя полчаса вышло наружу и медленно направилось к солнечному пятачку, где сидели и грелись заключенные. Мальчик шел следом за начальством, как ягненок идет за вожаками, вот они подошли к площадке у первой казармы, и воодушевление, которым горели глаза худого человека во френче, померкло: едва увидев раздутые голодом лица и опухшие блестящие ноги, он разом посерел, но ничего не сказал, только обернулся и посмотрел на своего подручного. Подручный придвинулся к его уху, зашептал, и у худого покраснели глаза. Начальство велело Мальчику объявить сбор на площадке у первой казармы. И Мальчик побежал по казармам, закричал: «Сбор! Начальство приехало вас проведать!» Мальчик почти задыхался от крика, когда заключенные наконец выползли во двор, держась кто за стены, кто друг за друга, и поковыляли к площадке у первой казармы. Щедрый солнечный свет прозрачным золотом растекался по земле. Опухшие сияющие лица под зимним солнцем напоминали парящие в воздухе пакеты с водой. Стояла зима, но день был безветренный, и полуденное тепло мягко струилось по лагерному двору. Нерастаявший снег в полях за стеной ослепительно сверкал. От голода у людей кружилась голова, в глазах плясали мушки, и вдаль никто не смотрел, все смотрели в сырой серый песок у себя под ногами и видели, что у самого главного из всего начальства ноги обуты в самодельные туфли, верх у туфель черный, толстая стеганая подошва — белая, точно снег, а приставшие к ее краям красные песчинки похожи на брызги крови от раздавленных вшей. Брюки у него были из серого сукна, с ровными стрелками, словно проведенными по линейке. Люди стояли перед начальством молчаливой толпой. Начальство глядело на людей, и люди глядели на начальство. Мы с Ученым и Пианисткой были впереди всех, мы понимали, что на участок приехало большое начальство, но не знали, из округа оно приехало или из провинциального центра, стояли перед ним и смотрели. Было тихо, в ушах звенело от голода, у одних погромче, у других потише. И слышалось, как солнечные лучи чиркают, наталкиваясь на песок, а еще — как трутся друг о друга взгляды людей и начальства. Люди слушали неподвижную тишину, разбавленную еле слышными шорохами, и ждали, когда начальство заговорит, но вдруг у самого главного начальства потекли слезы, он грохнулся перед нами на колени и сказал точно те слова, которые говорил нам Ученый: «Вы нужны стране, если вы умрете от голода, то и страна долго не протянет! Держитесь, во что бы то ни стало держитесь!» Сказав так, он отбил нам три земных поклона и добавил: «Страна перед вами в долгу!» Поднялся на ноги, вытер слезы, вновь оглядел строй раздутых блестящих лиц, похожих на пакеты с водой, развернулся и пошагал к воротам.

И остальное начальство пошагало за ним. Процессия двинулась к воротам следом за худым человеком из начальства, выгрузила из джипа два мешка муки, худой похлопал Мальчика по плечу, Мальчик оттащил мешки в дом, потом начальство еще что-то сказало Мальчику, делегация забралась в джип, машина покашляла, заревела и помчалась к следующему участку. Снег растаял совсем недавно, и из-под колес летели брызги грязной снежной каши. После отъезда начальства щеки у людей покраснели от возбуждения — все видели, что два мешка муки исчезли за дверью Мальчика, все собрались у его дома, встали перед Мальчиком большой толпой. И пока Мальчик раздавал муку, Ученый, словно опомнившись, стал протискиваться в толпу с радостным криком:

— А вы знаете, кто это был? Я его вспомнил, он из самого Пекина приехал нас проведать!

И люди обернулись к Ученому, сгрудились вокруг Ученого и ждали, что он скажет дальше.

— Один из главных руководителей! Всеми государственными делами заведует!

Люди оторопели и смотрели на Ученого недоверчиво. Но столичная профессура вдруг будто прозрела, люди вспомнили, что худой человек в сером френче и матерчатых туфлях действительно был пекинским руководителем с самого верха и заведовал всеми государственными делами. И что он стоял на самом верху, выше него почти и не было никого. И все снова обернулись к воротам и посмотрели на дорогу, уходившую к большому миру. Но дорога была пуста, только следы шин среди снежной каши напоминали об уехавшем автомобиле, только радость и сожаление на лицах, и тогда люди обернулись к Мальчику и увидели, что Мальчик с мерным стаканом в руках сердито причитает, не сводя глаз с Ученого:

— Если ты знал, что это начальство из Пекина, почему не попросил для меня грамоту и красный цветок? Почему не попросил начальство приколоть мне на грудь красный цветок?

Расстроенный Мальчик стоял посреди двора, и слезы обиды кипучими ручьями катились по грязным щекам.

Думали, теперь, когда зону перевоспитания посетил руководитель с самого верха, все беды останутся позади, начальство потянет за ниточку и мигом распутает весь клубок. По крайней мере, люди перестанут голодать, лагерю вернут прежнюю норму пайка. Но начальство уехало, оставив Мальчику два мешка с мукой (сто цзиней пшеничной муки и сто кукурузной), а больше ничего не изменилось, словно никто и не приезжал. И опять до самого горизонта расстелились белое отчаяние и обреченность.

Снег почти сошел, только в болотистых низинах и в тени у холмов виднелись белые островки на промерзшей домертва земле. Из двухсот цзиней муки каждый заключенный получил по стаканчику меньше двух лянов, спустя несколько дней мука закончилась, и на участке снова воцарился голод. А что еще хуже, заключенных лишили даже ляна бататной муки в день. Наверху сказали, народ голодает, теперь не до зоны перевоспитания. И люди остались вовсе без пайка, людям приходилось самим искать себе пропитание. В начале двенадцатого месяца от голода умер первый заключенный: еще вчера соседи видели, как он ворочается под одеялом, и вдруг смотрят — лежит на койке мерт-вехонький. Покойник был научным сотрудником в провинциальном отделении Академии сельскохозяйственных наук, изучал новые сорта злаковых культур, руководил посевной на опытном поле, с которого участок обязался снять десять тысяч цзиней пшеницы, но сам первым умер от голода — судьба, жестокая судьба. Ученый собрал людей копать могилу на пустоши за лагерной стеной, там и похоронили нашего Агронома, а когда разбирали вещи, нашли под подушкой конверт с целой пригоршней красных цветков, заработанных после пожара, посчитали — семьдесят штук. Целых три звезды, если обменивать.

Соседи Агронома сожгли конверт с цветками на его могиле. Кто-то сказал: жалко, что сгорят, но Ученый окинул его сердитым взглядом, и цветки сожгли, отправили следом за Агрономом в иной мир. Вот и на девяносто девятом участке случился первый покойник — само собой, теперь люди места себе не находили от тревоги, соседи Агронома перебрались с вещами в другие комнаты. Ученый снова пошел по казармам, держась за стены: «Не спите, не ждите голодной смерти, идите в поля копать коренья». И люди, пошатываясь, медленно разбредались по полям, копали коренья, искали кукурузные стебли, которые не успели перегнить с осени, ныряли в заросли сорной травы и терпеливо перебирали травинки, пытаясь отыскать в зарослях сухие ягоды или семена. Утреннее солнце согревало землю, и люди плелись за ворота. Кто-то не мог идти и выползал за ворота на карачках, как собака. В полях люди садились на корточки, вставали на колени, чтобы легче было искать ягоды и копать коренья, и напоминали стадо овец на выпасе. Когда солнце клонилось к закату, возвращались в лагерь — кто пешком, а кто на карачках, словно овцы, что смирно возвращаются с выпаса в свой загон. Но тем вечером, когда люди пешком или ползком возвращались к лагерным воротам, кто-то заметил, что могила Агронома разрыта, одеяло, в котором он лежал, развернуто, а бедра и живот покойника зияют дырами, словно земля, в которой поковыряли лопатой.

Люди начали тайком есть человечину.

Закат прогонял с земли зыбкое дневное тепло, алое зарево пряталось за хмурыми облаками, северный ветер с визгом и стрекотом метался по серой равнине. Не знаю, кто первым увидел разрытую могилу, но когда Ученый с Богословом протолкались вперед, остальные закл юченные с побелевшими от страха лицами уже стояли вокруг, будто посетители анатомического музея. Люди не могли поверить, что один из них съел человечье мясо. Пианистка, Докторша и другие женщины, увидев разрытую могилу и зияющий проединами труп, упали на корточки и скорчились в рвотных судорогах. Ученый, опираясь на палку, протолкался вперед, глаза в запавших глазницах почернели, он глянул на могилу, швырнул палку о землю, и лицо его сделалось красным и сизым от прилившей крови. «Ученые люди, мать твою в душу, а жрут человечину!» — он обернулся, обвел глазами толпу, словно хотел отыскать того, кто раскопал могилу и отъел куски от Агронома. Под взглядом Ученого люди испуганно вжали головы в плечи, а он вдруг отвел глаза и широким шагом двинулся к воротам участка, и воздух под его ногами так свистел, будто он вовсе не голодает. Но, сделав несколько шагов, Ученый схватился за серую лагерную стену и встал, чтобы перевести дух и утереть с лица сверкающий бисер испарины.