Чтение онлайн

— Куда? — возник вопрос.

И только теперь он полностью осознал, что произошло. Он оскорбил немецкого офицера, подданного кайзера. За такое оскорбление — расстрел. Расстреляют, как тех седых стариков… Три года он ходил в атаки, смотрел смерти в глаза, и она его не тронула. Для чего? Чтобы теперь над ним поиздевался этот немецкий офицер?.. Погибнуть от руки врага не в славном бою, а со связанными руками, с оплеванным, оскорбленным чувством, на своей земле?

«Кому немцы уж очень допекли — пусть придет к нам в лес, вместе будем бить врага!» — сразу вспомнился призыв партизан. У них Шульц хотел отобрать свободу, они не покорились, ушли в лес, объявили немцам войну. Они будут уничтожать шульцев… Они и его примут.

Минута — и Петр Варфоломеевич был в своей комнате. Торопливо сорвал с гвоздя шинель, вытащил из ящика револьвер, порывисто обнял жену, дочерей.

— Куда, Петя? — Татьяне Платоновне стало дурно.

— Па-па!

— К ним! В лес! Немцев бить!

Он выбежал в сад. Муся кинулась за ним, но отца не догнала. Ксана смачивала виски Татьяне Платоновне.

Через несколько минут во двор к Бровченко вошел взвод немцев под командой капрала.

После двух бессонных ночей Татьяна Платоновна собралась к родителям посоветоваться, что делать с Ксаной. Соболевские встретили Татьяну Платоновну враждебно. Рыхлов демонстративно отвернулся и ушел в другую комнату. Отец подошел, опираясь на палку.

— Где муж?

— Не знаю, папа.

— Свою офицерскую науку понес к большевикам! Вас, папа, потомственного дворянина, придет отправлять на тот свет! — ехидно бросил Рыхлов из соседней комнаты.

Татьяна Платоновна упала на стул и зарыдала. Никто не утешал ее.

— Я пришла… спросить о Ксане… Что ей делать?

— А-а-а!.. У своего большевика спроси! — издевался отец. — Мужицкая кровь весь род опозорила. Смотреть: не могу! Зачем я тогда, после твоей свадьбы, впустил вас в свой дом?..

Вошел Рыхлов и, брызгая слюной, набросился на убитую горем женщину.

— Ксана знала, как отдаваться офицеру, пусть знает, как концы прятать.

— Это — грубо, Владимир! — выглянула из спальни Глафира Платоновна.

— Грубо? Ксана поступила не грубо?! — и ушел в сад.

Глафира Платоновна, завернувшись в персидский халат, подсела к сестре.

— Чего ты от нас хочешь, Таня?

— Посоветоваться… Одна я… — она опять зарыдала.

— Аборт надо делать, — равнодушно оказала Глафира Платоновна. — Куда ей рожать?

Татьяна Платоновна билась головой о стол, ломала руки. Отец раздраженно покашливал. Сестра, скрестив руки на груди, рассказывала какую-то интимную историю из жизни своей гимназической подруги.

— Понимаешь, Таня, ей удалось концы спрятать в воду. Что поделаешь — молодость…

Татьяна Платоновна не слушала — чересчур уж фальшивыми были слова сестры. Да и к чему этот пример? Но надо было что-то предпринять. Она попросила:

— Папа, отвезите Ксану в Сосницу. У вас много знакомых врачей.

Платон Антонович гневно замахал руками:

— Ты с ума сошла? Большевики в лесу… Нет-нет…

У Татьяны Платоновны что-то оборвалось в груди. Расползлось, как гнилые нитки, все то, что в течение многих лет, казалось, связывало ее с родными. Она шла сюда, лелея хоть слабую надежду получить совет у родителей и сестры. Но отец и сегодня такой же, каким был всегда, — капризный и заносчивый. Он даже не попытался подумать о ее несчастии. Чужой, равнодушный, он отталкивал ее от себя так, как отталкивал десятки крестьян с их просьбами. Отец оставался спесивым, безрассудным, жестоким.

Куда делась Глафирина жалость к несчастным, с которой она так носилась? Выходит, сестра — только ловкая актриса в жизни… Вот когда Татьяна Платоновна убедилась, что у сестры все было напускным, фальшивым.

Глафира была чужой и далекой.

Татьяна Платоновна поднялась и, шатаясь, молча вышла из комнаты. Через двор почти побежала. Теперь она хорошо поняла, что для нее этот дом больше не существует.

На следующий день Татьяна Платоновна и Ксана с узелками в руках пошли в Сосницу. Муся позвала к себе Марьянку.

Мирон попятился к дверям — «в хату вошел Писарчук в сопровождении Вариводы, двух немцев и двух одетых в синие жупаны гайдамаков. Писарчук прошел мимо хозяина, положил на стол длинный лист бумаги, ткнул в него грязным покрытым волосами пальцем и сказал:

— Пришли, Мирон Пилипович, забирать контрибуцию. Ведь сами вы не хотите отдавать то, что с вас полагается. Думаете, немцы простят? Хлопали Надводнюку — вот и имеете! С вас десять пудов хлеба и телка, — Писарчук поднес бумагу к глазам Мирона. Тот отвернулся, тяжело дыша, присел на краешек широкой скамьи.

— Я грамоты не знаю, Федор Трофимович.

— Вот они подтвердят! — кивнул Писарчук на Вариводу и гайдамаков.

Мирон низко опустил голову. В дверях, вытянувшись, застыли немцы. Лихо закинув кисти своих шапок на спину и опираясь на сабли, стояли гайдамаки. Несколько минут длилось молчание.

— Нам нужно еще все село обойти, а вы задерживаете, Мирон Пилипович. Идите, насыпайте хлеб в мешки!

Писарчук поднялся. Мирон, пошатываясь, подошел к нему:

— Где же у меня хлеб, Федор Трофимович? Бог видит, пуда три-четыре будет, а до нового еще далеко… Сами посмотрите, я и кладовку открою, — Мирон распахнул дверь в сени, стукнул крючком кладовки. — Смотрите, смотрите…

Писарчук, пригнувшись в дверях, прошел в кладовку. Мирон развел руками в пустом закроме.

— Где у меня хлеб? Кто в поле работал?.. Сын где-то в плену или погиб. Я — уже стар.

Писарчук чиркнул спичкой. В закроме лежала горка пропахшего мышами зерна.

— Вы, может, припрятали свой хлеб?

— Федор Трофимович, побойтесь бога! У меня же земли полоска — взрослый человек перешагнуть может, а вы… У вас поле, а заработать мне не под силу…

— Ну-ну! — сверкнул глазами Писарчук. — Видал, какие орлы приехали в синих жупанах? Сын мой, Никифор, командиром у них!.. Насыпайте в мешки зерно! — и подбросил сапогом сшитый из дерюжки мешок.

Мирон съежился в углу возле закрома. Руки и ноги у старика дрожали.

— Федор Трофимович, с сумой по миру пустите… Нищим на старость делаете. Пусть бы немцы, а вы же свои!.. Помилосердствуйте!.. Не губите на старости, богом прошу! — Мирон упал на колени.

— Эх, разболтался старик! Хлопцы!

В кладовку вбежали гайдамаки.

— Поговорите с ним на своем языке. Не хочет платить контрибуцию, а большевикам помогал.

— А-га! — выкрикнул гайдамак. — За-а-хочет!..