Чтение онлайн

Под потолок взвилась нагайка. Мирон упал. Гайдамак наступил на него. Нагайка вытягивалась вдоль тела, обвивалась вокруг головы и ног. Мирон извивался, стонал, хватал воздух руками и плевал кровью.

Немцы и второй гайдамак влезли в закром, сгребли все зерно в мешок и отнесли его к воротам, где стоял воз. Гайдамак открыл хлев, но телки не было.

— Не ищите, хлопцы, скот на лугу.

Писарчук направился к Гнату Гориченко.

С высокой сосны Степану Шуршавому видны опушка, луг и зеленый ковер хлебов вдоль железной дороги. На лугу пасется стадо. Маленькими, черными крапинками виднеются мальчики-пастушки. На солнце блестят рельсы. Солнечная дымка дрожит далеко на горизонте, где рельсы сливаются с полем.

Шуршавый меняет положение и сидит теперь лицом к селу. На солнце блестит купол церкви, чернеют соломенные крыши, хатенки застыли у дороги, будто древние старухи оперлись на костыли. Шуршавый вытащил из кармана клочок бумаги и табак, но сразу же запрятал их обратно. Из села выкатился желтый клубок пыли. Ветер погнал его к Гнилице, и лишь тогда Степан разглядел пятерых всадников. Их синие жупаны выделялись на желто-зеленом фоне. Затем на солнце засверкали медные каски… Шуршавый вложил пальцы в рот и тонко свистнул.

Внизу затрещали ветки. Под сосной стоял Надводнюк.

— Что там?

— По направлению к железной дороге идут немцы и гайдамаки.

— Сколько их?

— Семеро конных и пятеро пеших.

— Как думаешь, куда идут?

— К железной дороге… Позже видно будет.

— Наблюдай!..

Шуршавый не сводил глаз с дороги. Гайдамаки и немцы быстрым шагом шли вдоль леса. Вот они спустились с холма и затерялись в хлебах. Через несколько минут всадники вынырнули возле железнодорожного переезда… Остановились, наверно, советуются. Передний, на гнедой лошади, указал нагайкой на луг, и все быстро повернули направо.

— Дмитро, я уже вижу…

— Что же ты видишь?

— Они сейчас будут скот угонять.

— Ну-у?

— Правда. Пастухи убегают в хлеба.

— Слезай!

Шуршавый, ловко хватаясь за суки, спустился с дерева и побежал за Надводнюком. Через несколько минут рядом с Надводнюком оказались все партизаны.

— За мной! — пригнувшись, Дмитро побежал между деревьями. За ним — партизаны. Бежали тихо, без слов, без команды. Под ногами потрескивал хворост, ветви били в лицо, перехватывало дыхание, но никто не останавливался, пока весь отряд не добрался до железнодорожного полотна.

— Ложись! — кратко прозвучала команда.

Партизаны легли и лежа поползли через насыпь. По ту сторону насыпи поднялись снова, прячась, побежали к опушке.

Надводнюк умерил шаг, остановился в молодом сосняке, руками раздвинул ветви. Видно поле и луг. Гайдамак на гнедой лошади скакал среди стада и отделял коров. Немцы окружили скот и гнали его на дорогу.

— За мной! — Надводнюк упал в жито и пополз напрямик к дороге. Один за другим ползли партизаны. Они обливались потом, рубахи прилипали к телу, винтовки и патроны были тяжелы. Но Надводнюк продолжал ползти. Перед глазами мелькали подошвы его сапог, опина и кованый приклад. Вокруг шелестело зеленое жито, пекло солнце. Откуда-то доносилась песня жаворонка… Вдруг все остановились. Лежа на земле, Надводнюк показал рукой, чтобы все легли рядом с ним, лицом к дороге. Когда цепь выровнялась, Дмитро повернулся к лежащему рядом Григорию и прошептал:

— Стрелять по команде…

Бояр наклонился к Бровченко и передал приказ. Бровченко — Ананию, а тот — дальше. Где-то над лугом звучало короткое: «гей! гей!» Должно быть, гайдамаки выгоняли стадо на дорогу… Набегал легкий ветерок, играл колосьями, поднимал волны и катил их куда-то по полю. Надводнюк долго смотрел — на синие васильки, затем, сорвав один, машинально взял стебелек в рот. Пожевал и выплюнул — горько. Глянул вдоль цепи. Яковенко оторвал колос, растер его на ладони. Увидав молочко, — зерно еще не завязалось, — вытер ладонь и вздохнул. Бровченко уставился в землю. Его вытянутая рука с револьвером лежала на примятых колосьях.

— Гей, рябая, гей! — доносилось слышнее и слышнее.

Все сразу прижали винтовки к плечам. Надводнюк слегка приподнялся.

По дороге, поднимая пыль, брели коровы. За ними кучкой ехали верховые. Немцы насвистывали какую-то походную песенку.

Коровы медленно проходили мимо партизан.

Вдруг Дмитро настороженно и резко поднял голову, прицелился, потом снова оторвал глаза от мушки и стал всматриваться. Партизаны смотрели туда же, куда и Дмитро. На гнедой лошади ехал Никифор Писарчук.

— Взво-од… пли!

Писарчук повалился на шею лошади. Лошадь рванулась в жито, всадник упал с седла. Коровы испуганно заревели и понеслись через жито к лугу. Между ними, с развевающимися гривами, скакали лошади без седоков.

Резко раскачивались колосья — немцы, которых миновали первые партизанские пули, напрямик через жито удирали в село.

Партизаны выбежали на дорогу. Поперек накатанной колеи, зажав в руках нагайку, лежал мертвый Никифор. Пыль, смоченная его кровью, густела. Двое немецких солдат загребали воздух сведенными пальцами.

Партизаны торопливо собрали валявшееся на дороге оружие и исчезли в жите.

От неожиданности Шульц зашатался и чуть не упал. Но в таком состоянии он был всего лишь одно мгновение. Его бледное лицо вытянулось, серые глаза стали, как щелки. Шульц рванул солдата за пояс.

— Смирно!.. Солдат армии кайзера, Карл Нейман, почему ты не спасал своих товарищей?

Молодой, безусый, весь в грязи, в разорванных брюках, без каски и винтовки, Карл Нейман стоял навытяжку перед офицером.

— Большевики напали внезапно, господин офицер!.. В хлебах их не было видно!

— Молчи!.. Свинья… — рука в лайковой перчатке описала полукруг и опустилась на лицо солдата. Нейман пошатнулся и едва удержался на ногах. — Смирно!.. Дневальный!.. Винтовку, патроны и полную боевую выкладку рядовому Нейману!

Дневальный щелкнул каблуками.

Через минуту рядовой Карл Нейман держал в руке винтовку, на поясе висели кожаные патронташи, лопатка, котелок, через плечо — свернутая в скатку шинель, за спиной — тяжелая походная сумка.

Шульц закурил сигару.

— Кру-у-гом!.. Ша-гом марш!..

Рядовой Карл Нейман стукнул левой и тяжелым военным шагом двинулся из школы на улицу. Шульц пошел за ним.

— Бе-е-гом!..

Солдат побежал. Сперва он высоко выбрасывал ноги, потом все ниже и ниже, пока совсем не обессилел и уже только волочил их по песку.

— Бе-егом!.. — летела раздраженная, неумолимая команда. Солдат срывался с места, но через несколько шагов терял силы. Лицо его покрылось обильным потом. Солдат тяжело, не закрывая рта, дышал.