Чтение онлайн

Первые три «настоящие» встречи — это Старая Ива и Том Бомбадил в Старом Лесу, а позже — вне Старого Леса, на Курганах, — Навье. Все эти встречи можно было бы опустить почти без ущерба для главного сюжета. Старая Ива предвосхищает энтов, или, скорее, хьорнов (186) , но Бомбадил больше уже ни под каким видом в повествование не возвращается; о нем вспоминают разве что на Совете Элронда, и то походя, да еще Гэндальф заезжает к нему поболтать, покончив с серьезными делами. Навье из Курганов все же делает кое–какой вклад в повествование, предоставляя Мерри меч, который тот использует использует в сражении с Предводителем Черных Всадников в части 5: меч этот, оказывается, был выкован специально для битвы с ангмарским Королем–Чернокнижником, который как раз и превратился потом в Верховного Назгула! Однако это всего лишь побочная линия. Но и Старая Ива, и Бомбадил, и Навье — старые знакомцы Толкина и уже очень давно обосновались в его черновиках. По возрасту они ничуть не моложе хоббитов и, по всей видимости, гораздо старше и Кольца, и самого Заселья. Эта троица присутствуют уже в поэме «Приключения Тома Бомбадила», которая была напечатана в «Оксфордском журнале» в 1934 году, а песня, которую поет Фродо в «Пляшущем Пони», переделана из раннего варианта, восходящего к 1923 году. Получается, Толкин просто–напросто перерыл собственную кладовую и пустил в ход кое–какое старье. Постепенно, хотя и не сразу, начинаешь понимать, почему он так поступил, но поначалу читатель теряется в догадках. Прежде всего хотелось бы знать, КТО такой Том Бомбадил? Однако этот вопрос впрямую не ставится, или, вернее сказать, на него не дается прямого ответа. В главе 7 книги I Фродо, набравшись смелости, все–таки приступает к гостеприимным хозяевам с этим вопросом, но ничего вразумительного услышать ему не удается. Златовика сообщает, что Том: 1) «просто есть»; 2) «таков, каким кажется, вот и все»; 3) «Он — Хозяин леса, реки и холмов». Четвертое определение Том дает себе сам: «Разве ты еще не слышал моего имени? Вот и весь тебе ответ! И другого нету!» Том кажется какой–то lusus naturae (187) , и класс, к которому он принадлежит, состоит только из него одного. Хоббиты сомневаются — можно ли назвать его человеком, хотя он, если не считать роста — а ростом он ниже людей и выше хоббитов, — выглядит в точности как человек? Куда о большем говорит главное свойство Тома: он ничего не боится. Из «Властелина Колец» мы об этом узнаем тоже, но в стихотворении 1934 года (которое и, в переделанном виде, стало главным стихотворением сборника «Приключения Тома Бомбадила», изданного в 1962 году) бесстрашие Бомбадила играет главную роль. Здесь Том четырежды встречается с потенциально враждебными ему созданиями: Златовика, Дочь Реки, стаскивает его в воду, Старая Ива заманивает в трещину, барсуки пытаются утянуть в свои норы, — а когда Бомбадил наконец возвращается домой, за дверями его сторожит Навье:

Но невозмутимый Том отвечает на угрозу рядом простых императивов: «Ну–ка, выходи скорей…», «Уходи отсюда прочь…», «Не скреби моих дверей, не сверкай очами…», «Уходи обратно спать в свой Курган зеленый…», «…убирайся живо». И Навье убирается. Отделавшись от него и от его угроз, Том идет дальше — возвращается к реке, чтобы похитить Златовику, увести ее от ее безымянной матери, которая прячется «в речном иле», и сыграть свадьбу. Бормотание ведьм и леших, скребущихся за дверью, не омрачает свадебной ночи, и стихотворение кончается на том, что поутру Златовика расчесывает волосы, а Том колет во дворе ивовые сучья на растопку.

По словам Златовики, Том — «Хозяин», иными словами, ЧТО он такое на самом деле, узнать нельзя, известно только, что он ДЕЛАЕТ: господствует.

Второе главное качество Тома — естественность. Даже в его манере говорить есть что–то непосредственное. При этом многие его речи не имеют вообще никакого смысла. Первое, что слышат от него хоббиты, еще прежде чем Том показывается в поле их зрения, — просто набор слов. А что такое все эти «Хей дол!», «Дили–бом!» и «Лес–лесок–лесочек», как не примеры элементарной «назывательности» и «ономатопоэтичности» [200] ? Зачастую Томовы песенки — просто немудреный перечень названий и качеств. Время от времени сквозь «гуторок» Тома пробивается «наверное, самый древний язык на свете, только и умевший, что дивиться да восторгаться». Но, хотя хоббиты и не понимают этого языка, смысл песен Тома до них доходит, как доходит и смысл песни дождя, которую поет Златовика, хотя слов в этой песне они не различают. А когда Том дает чему–либо или кому–либо (например, хоббичьим пони) имя, то имя это словно прирастает; так, хоббичьи пони уже до конца своей жизни не отзывались больше ни на какие имена, кроме тех, которые дал им Том. Здесь слышится эхо древнего мифа об «истинном языке», в котором для каждого слова есть своя вещь и для каждой вещи — свое слово, и где «означающее» естественно властвует над «означаемым». Тут нам снова напоминают о языке, «изоморфном к реальности» (189) [201] . По–видимому, именно этот язык и его свойства дают Тому власть над его маленьким мирком. Том — не только всем певцам певец. Возникает впечатление, будто он вообще не знает, что такое проза, или еще не «опустился» до прозы. Многое из того, что он произносит, напечатано Толкином в виде стихов, но все остальное тоже можно прочестькак стихи, написанные, как правило, трехстопным хореем (191) — взять хотя бы его последнее, как бы «прозаическое» обращение к хоббитам: «Том даст совет, а там — дело за удачей. / Через шесть с немногим верст — Бри–гора, под нею — / окнами на запад — Бри, малое селенье. / Слышали небось про Бри?» — и так далее.

Сложная система ударений в речах Бомбадила немного напоминает ту, что была принята в древнеанглийском стихе (позже Толкин ввел его во «Властелина» под видом роханских песен). Но еще больше напоминает она, эта система, строй так называемой древнеанглийской «прозы», которую издатели до сих пор не решаются назвать стихами. Дело в том, что, хотя в ней есть определенный ритм (что нехарактерно для прозы), в ней нет ничего нарочитого или искусственного (то есть характерного для стихов). Хоббиты в доме Бомбадила и сами начинают говорить стихами: «Вскоре гости неожиданно для себя обнаружили, что распевают веселые песни, — словно петь было проще, чем разговаривать».

Итак, Том Бомбадил бесстрашен. В некотором смысле он представляет собой образ искусства, еще не тронутого порчей. Элронд сообщает, что Бомбадила именуют также «Иарваин Бен–Адар… старейший и безотчий». Подобно Адаму, тоже не имевшему отца, он «никого не зовет своим отцом». Подобно первым потомкам Адама, он не подвержен проклятию вавилонского смешения языков, и язык, на котором он говорит, внятен всякому. Странно, правда, что эпитет «старейший» Том разделяет с другим персонажем «Властелина Колец» — Фангорном, энтом, которого Гэндальф характеризует так: «…это… старейший из энтийских патриархов, да и не только из них: старше его среди обитателей нынешнего Средьземелья вообще никого не сыщешь». Казалось бы, непоследовательность. Однако непоследовательности не будет, если мы допустим что Тома нельзя назвать «живым» в нашем смысле этого слова, как нельзя назвать «мертвыми» Назгулов или Навье. В отличие от древнейших живых существ Средьземелья Том не рождался. По–видимому, он жил в этом краю еще до пробуждения эльфов — просто как часть Творения, как естественная эманация сотворенного мира. В старых текстах встречаются намеки на возможность подобной идеи. Древнеанглийская поэма «Грехопадение» [202] , первоначально написанная по–древнесаксонски, называет Адама self–sceafu guma,что, скалькировав, можно перевести как «сам себя слепивший человек». Современные переводчики предпочитают что–нибудь вроде «сам себя обрекший», а словарь Босуорта и Толлера дает вариант «сам собою родившийся» (192) . Адам, конечно же, родился не «сам собою». Но Толкин мог задуматься — какая же реальность стоит за словом self–scufte? Ко всему прочему, он наверняка много размышлял над образом странного Зеленого Рыцаря, бросившего вызов сэру Гавэйну (Толкин редактировал поэму «Сэр Гавэйн и Зеленый Рыцарь» в 1925 г.) [203] . Как и Том Бомбадил, Зеленый Рыцарь совершенно невозмутим, а по цвету и росту очень подходит на роль lusus naturae(«духа природы»). Образ Зеленого Рыцаря побудил многих критиков отождествить его с дикими и холодными землями, откуда он явился в мир людей. Поэт уважительно, но с некоторой неуверенностью величает его an aghlich mayster — «страшный господин» (193) . Зеленый человек, нерожденный человек, человек, «родившийся сам собою». Но что его породило? Очевидно, сама земля. Том Бомбадил — это genius loci,«дух места». Но в случае с Томом Бомбадилом locus — «место» — это не бесплодные просторы Пеннинских пустошей из «Сэра Гавэйна», а заросшая ивами речка, каких в Средней Англии сколько угодно, — та же долина Темзы, например. А Том Бомбадил, по словам самого Толкина, — это «дух (постепенно исчезающий) окрестностей Оксфорда и Беркшира» (194) .

Интересно, что начиная с 1934 года протагонистом Тома выступает Старуха Ива (195) . Во «Властелине Колец» и Бомбадил, и Ива неразрывно привязаны к реке под названием Ивий Вьюн ( Withywindle). Withy — диалектное название ивы, a windle — древнеанглийское *windol, «вьющийся ручей». К северу от Оксфорда, в Варвикшире, действительно есть ручей под названием Withybrook(Ивовый Ручей), а название Виндзор в Беркшире, к югу от Оксфорда, возводят к *windolsora,что переводится как «устье вьющегося ручья» (в этом случае речь идет о Темзе). Что же касается поразительного описания внезапно открывшегося глазам хоббитов Ивьего Вьюна («Золотой свет послеполуденного солнца окутывал потаенную речную долину теплом и дремой. Посреди лениво вилась бурая полоска воды, окаймленная ивами; ивы перекидывали ветви через поток, упавшие стволы ив преграждали течение, и тысячи облетевших ивовых листьев скапливались в затоках»), то оно вполне сошло бы за описание речушки Черуэлл, впадающей в Темзу в районе Оксфорда. Предполагают, что «Черуэлл» означает «вьющаяся река». В работе Экуолла «Названия английских рек» это название характеризуется как «очень подходящее» этой реке. Короче говоря, попав в Старый Лес, хоббиты вышли за границы Заселья, но остались в пределах Малого Королевства. Том Бомбадил — дух этого места, которое не слишком сильно отличается от родины хоббитов. Поэтому Том чем–то похож на хоббитов. Он так же неуклюж, так же щедр и тоже не блещет красотой. Он даже кажется — но только кажется — слегка туповатым. Старая Ива — несколько суженный вариант той же самой идеи, как и Златовика. Впервые мы видим Златовику как бы «восседающей на троне посреди лесного пруда»: волосы ее струятся, как вода, платье зеленеет подобно побегам тростника, у ног плавают белые водяные лилии, а пояс обвивают ирисы. Навье тоже многим обязано оксфордскому пейзажу. Всего в пятнадцати милях от Оксфорда находится самое большое в стране скопление курганов — там, где равнины плавно переходят в зеленые беркширские холмы. «Кузница Виланда» и другие названия должны были напоминать Толкину исландские сказания, в которых часто рассказывается об обитателях курганов, о диалектных haugb'uar,или hogboys,«ведьмаках». Что касается селения Бри, которое стоит у подножия Бри–горы, то происхождение этого названия таково. В трех милях от Уормингхолла и в десяти милях от Оксфорда сидит на своей кочке городок по имени Брилл. В этом названии хранится память о древних завоеваниях [204] . Но Бри по–валлийски означает «холм», и поэтому название Брилл (Brill,от bree–bill) означает то же самое, что Бри («холм»). Получается образование в некотором смысле невозможное, как и Четвудский лес (Chetwoodозначает «лес+лес». Лес с таким названием существует; он находится в Беркшире, причем неподалеку от Брилла), и полярно противоположное таким названиям, как Холм, Река или Каррок, получившимся просто с помощью превращения первой буквы в заглавную. Толкину приглянулось имя Брилл по той причине, что оно звучит «по–кельтски»: он не хотел упустить случая еще раз походя намекнуть, что хоббиты — иммигранты, что край, где они когда–то поселились, еще до их пришествия имел какую–то свою историю… Итак, в течение первых страниц этак ста хоббиты блуждают по очень хорошо знакомой им местности (впрочем, нам сообщается, что им случалось предпринимать и более далекие вылазки). И этот пейзаж, и населяющие его существа — тоже в некотором смысле персонажи. Они сами отвоевывают себе место в повествовании. Но, замедляя действие, перегружая его избыточными, строго говоря, деталями, чуть ли не вытесняя основную сюжетную линию — линию Кольца, — они одновременно выполняют ту же работу, что и карты с именами, а именно: убеждают нас в реальности окружающего героев мира. Этот мир гораздо правдоподобнее заурядного вымысла. Сверхъестественное в нем приближено к абсолютно естественному. Этот мир, как и наш, успел изрядно «поизноситься» за время своего существования в результате тысячелетнего соседствования разных земель, языков и народов. Нет такого лингвиста, который мог бы при свете дня и на трезвую голову допустить, будто названия мест порождаются самими местами, или что английские графства могут самостоятельно штамповать собственных Томов Бомбадилов. И все–таки многие люди чувствуют, что названия подчас прямо–таки идеально соответствуют местам, которым они даны, при том что места эти наделены и характером, и индивидуальностью. На этом смутном ощущении — не таком уж, между прочим, и нелепом — и построена большая часть средьземельской карты.

Все это, конечно же, почти ничего не добавляет к той истории, которая, собственно, рассказывается в первых десяти главах «Властелина Колец». Зато у нас появляется возможность предположить, что интересы автора одной только канвой сюжета не ограничивались. Наверное, анализ фантастического в этих главах хорошо было бы начать с элементов, не имевших долгой творческой истории и которые на первый взгляд порождают противоречия. Возьмем, к примеру, немаловажную сцену, когда Мерри пробуждается от навеянного Навьем сна и в первое мгновение не помнит ничего, кроме чужой смерти: «Сегодня ночью на нас напал Карн Дум! Мы разбиты! А! Копье в моем сердце!» По–видимому, в Мерри ненадолго вселился дух мертвеца, кости которого покоятся в кургане. Но этот воин вряд ли мог после смерти превратиться в Навье, ведь Бомбадил вспоминает усопших князей и княгинь с теплым чувством. Чего же добивается Навье, и что оно собой представляет? Дух ли это умершего человека, посторонняя «тень» или какие–то «выжимки» самое смерти, льнущие к золоту, как в «Хоббите» — драконье проклятие, которое превращает в алчного скупца любого, кто положит глаз на драконовы сокровища? Невозможность точно ответить на эти вопросы, необъяснимость проявлений чуждого, иного мира (белые одежды, в которые кто–то облачил хоббитов под землей, корчащаяся рука, меч поперек горла) придают повествованию особую остроту, и бесполезно гадать, что тому причиной. Но эта острота тесно связана с общим ощущением весомости и убедительности изображаемого автором мира, о чем уже говорилось выше. Если бы Том Бомбадил не был существом совершенно независимым, sui generis (196) ,и при этом не вписывался бы с такой легкостью в общую картину рядышком с Кольцом, фермером Мэгготом, эльфами и Черным Властелином, его образ был бы далеко не таким внушительным.

Как ни странно, оказывается, что источники толкиновского вымысла материальны и питаются от фактов. Вот ведь неожиданность! А между прочим, Толкин был к тому же еще и мастер на замечания вскользь, на реплики о чем–то не имеющем прямого отношения к основному сюжету. Вот, например, слова Арагорна: «...Для одного толстяка, что живет в дне пути от чудищ, от одного вида которых у него остановилось бы сердце и которые с легкостью сотрут его селение с лица земли, стоит только нам ненадолго снять стражу, — так вот, для этого толстяка я — подозрительный проходимец, Бродяга…» Арагорн не уточняет, что это за «чудища». Лесные орки? Хьорны–убийцы? Огры с «высоких пустошей»? Этого мы никогда не узнаем, но образ едва различимых теней в глубине бессолнечных чащоб западает в память. Нечто в этом роде сообщает и Гэндальф: «Глубоко, глубоко, глубже самых глубоких гномьих пещер, живут под землею безымянные твари, исподволь грызущие основания мира. Даже Саурон не знает о них. Они гораздо старше его…» Но что это за твари, волшебник не уточняет. «Проклятие Дьюрина», Балрог [205] — тоже из их компании. Может быть, именно Балрог отзывается стуком на камень, брошенный Пиппином в подземный колодец, а может быть, и не Балрог. Надо полагать, в число этих глубинных тварей входят создания, подобные Шелоб или Голлуму, а заодно с ними и невидимые обладатели «злобных голосов» — стихийные духи с их маниакальным хохотом, преследовавшие путников на горном перевале, этакие спятившие Бомбадилы с вершины Карадрас… Иногда завеса тайны в таких случаях на мгновение приподнимается — например, когда Гэндальф рассказывает Фродо о Голлуме и как бы ненадолго переносит хоббита на родину Смеагола и Деагола, в тихий, пустынный мирок заводей, ирисов–сабельников и маленьких камышовых лодочек. Но чаще всего предыстории остаются за бортом. Арагорн, например, не объясняет, кто такие «кошки королевы Берутиэль». Кроме того, стоит Сэму завести разговор о Мордоре, как он обрывает начатую повесть о Гил–галаде, а из истории про Берена и Тинувиэль приоткрывает лишь малую часть. Гэндальф говорит Фродо, что, примись он рассказывать тому всю историю Кольца с самого начала, он бы и до зимы не закончил (197) . А вместо того, чтобы подробно рассказать о том, как Саурон лишился своего Кольца, Гэндальф замечает: «Эту главу древней истории я пересказал бы тебе охотно, ибо она тоже повествует о скорби и о деяниях, которые не прошли бесследно. В один прекрасный день я, может, и расскажу тебе все от начала до конца». «Может быть», «в один прекрасный день» — эти словосочетания играют здесь главную роль. Ошибкой было бы думать, что все загадки находят свое разрешение в Приложениях к «Властелину Колец» (хотя в некоторых случаях это действительно так). В своем, конкретном, контексте все тайны и загадки выполняют одну определенную работу — они разжигают у читателя интерес и создают перспективу. При этом «непроясненные моменты предыстории», возможно, производят не такое сильное впечатление, как ссылки на какие–нибудь «мифы».

В главе «Тени Прошлого» кульминационным центром Гэндальфова рассказа становится маленький стих о Кольцах Власти, тот самый, что служит эпиграфом ко всей книге. Кроме того, строки этого стиха, выгравированные на Кольце, служат для его окончательной идентификации и подтверждают, что хоббит Фродо — действительно владелец Единого Кольца, того самого:

«В царстве Мордора…» — что–то вроде внутреннего рефрена. Странным эхом отзывается этим словам строка из песни, которую почти двести страниц спустя декламирует Сэм:

Это четверостишие — еще одна пауза в общем потоке повествования. Но оно выполняет и еще одну функцию, а именно усиливает и поддерживает главную смысловую линию — противостояние «мгле, что Мордор облегла». Как соотносятся первое и второе стихотворения? В самом тексте о связи между ними ничего не говорится, но чувствуется, что она есть. Оба стихотворения явно порождены одной и той же традицией, и эта традиция не находится в исключительном ведении Гэндальфа. По–видимому, некогда она была широко распространена в Средьземелье.

Следы этой традиции встречаются в тексте то и дело. Взять хотя бы «гимн» Элберет, который поют эльфы Гилдора Этот гимн заканчивается словами: We still remember, we who dwell / In this far land beneath the trees, / Thy starlight on the Western Seas(«Мы еще помним, мы, живущие / В этой далекой стране под деревьями, / твой звездный свет на Западных Морях») (199) . Имеется в виду, что эльфы — изгнанники: они и сами живут под покровом «мглы», хотя это мгла не мордорская, и смотрят вверх, на звезды, от которых они отлучены. Сотню страниц спустя похожий мотив потери слышен в словах Бомбадила: «Сыновья владык забытых и князей потомки — странствуют они по свету, по горам и весям, терпят горе и лишенья, одиночество и холод, охраняя от напасти слабых и беспечных…», «Мало кто теперь их помнит, и никто не знает, что не все они погибли и не все пропали…» Его слова вызывают у хоббитов видение: «…перед ними раскинулись мглистые равнины минувшего, а по равнинам шагали высокие и суровые мужи со сверкающими мечами. Они прошли — и появился еще один, последний, со звездою на челе». Со временем мы узнаем, что этот последний — Бродяга, настоящее имя которого — Эльфийский Камень. Со словами Бомбадила — а хоббиты услышали их незадолго до встречи с самим Бродягой — перекликаются строчки из загадочного стихотворения Бильбо (его хоббиты впервые прочитали, когда с Бродягой уже познакомились, но его родословная им еще известна не была):