Чтение онлайн

Виной тому в основном речи и надписи, которые цитирует в своей речи Гэндальф, при том что Гэндальф берет слово пятым и его монолог — самый длинный (длиннее, чем у Глоина, Элронда, Боромира, Арагорна и Леголаса). Внутри этого монолога в качестве мерила нижнего уровня «нормальности» — и, соответственно, бессодержательности — выступает Папаша Гэмги. «Я… успел перекинуться словечком со стариком Гэмги, — говорит Гэндальф, — …слов мы потратили много, но узнать я почти ничего не смог. <…> «Перемены не по мне, — повторял он. — В мои годы — увольте! Особенно если эти перемены к худшему! — И приговаривал: — К худшему, да, да, к худшему! — «К худшему? — переспросил я. — Зловещие слова! Нет уж! Надеюсь, на твоем веку это худшее еще не настанет!»

«Перемены к худшему» — это и правда звучит довольно–таки зловеще, особенно если учесть, что Папаша Гэмги жалуется не на какие–то грозные темные силы, а всего лишь на Саквилль–Бэггинсов. Использует это словечко — «худшее» — и Дэнетор, правда, гораздо позже [212] . Он вкладывает в него тот же зловещий смысл. Что же касается выражения «не по мне», то в устах Папаши Гэмги оно не имеет почти никакого значения. В непосредственном контексте его слова означают «не могу перенести», «не могу стерпеть», «не могу справиться». Но это неправда. Папаша Гэмги можетсправиться с переменами, более того, он как раз и занят тем, что «справляется» с ними. Ближе к концу книги он, как всегда не блистая остроумием, морализирует: «Плох тот ветер, который никому не приносит ничего хорошего. Я всегда это говорил!»(курсив мой. — Т. Ш.)и «Все хорошо, что кончается лучше, чем начиналось!» По крайней мере, он научился избегать превосходной степени. Но его речи в передаче Гэндальфа — неприятное напоминание о психологической неподготовленности к возможным переменам.

Сын Старикана Гэмги, Сэм, на Совете Элронда взбадривает павших духом хоббитов, бросив под занавес: «Ну и влипли мы с вами в историю, господин Фродо!» Сэм так же недалек, как и его отец. Поэтому он ввязывается в неприятности сам, а Фродо попадает в них помимо воли. Но слепота уживается в Сэме с безоглядным мужеством Трудности он встречает с мрачным удовлетворением, и даже в Судном Дне отказывается видеть что–либо кроме «неприятной переделки». Все это в точности соответствует достославной черте англо–хоббичьего менталитета — неспособности заметить собственное поражение. Однако в речи Гэндальфа слышится и еще один звучащий по–современному голос, который служит средством подчеркнуть контраст между культурами: это — Голос Сарумана. Ранее о Сарумане почти не упоминалось, и с налету решить, плох он или хорош, труднее, чем во многих других случаях. Но, когда Гэндальф нам его представляет, мы очень быстро начинаем понимать, что к чему, — по стилю и словарю Сарумановых речей: Саруман изъясняется как современный политик. «Мы можем выждать», — говорит он, например (а ведь это окаменелый штамп из современного речевого обихода политиков!). «Мы не будем спешить. Мы скроем наши замыслы в глубине сердца, оплакивая, быть может, зло, совершаемое попутно, но твердо придерживаясь высших, конечных целей — Знания, Закона, Порядка: всего того, что мы до сей поры тщетно пытались насадить в этом мире, покуда наши слабые и праздные друзья не столько помогали нам, сколько мешали. Цели и планы наши не изменятся. Изменятся только средства». Саруман предлагает Гэндальфу именно то, чего научился страшиться современный мир: обман союзников, подчинение средств целям, «сознательное приятие на себя вины за необходимое убийство». Но важно и то, как именно преподносит он эти идеи. Из всех персонажей Средьземелья один только Саруман умеет так искусно жонглировать фразами с противоречивым значением, чтобы в результате получался ноль. Это достигается с помощью словечек вроде «настоятельный», «конечный» и — самое худшее — «реальный». Что кроется, к примеру, за словосочетанием «реальные перемены»? ОСА дает целых три колонки определений слова «реальный», но и они ничего не объясняют. Это слово опустилось ниже словарного уровня и превратилось в часть словесного инвентаря рекламщиков и политиков. Как все мы прекрасно знаем, оно приравнивается в наши дни к словам «искренний» или «подлинный». От нас требуется, чтобы мы принимали его без рассуждений, не пытаясь понять, что именно оно означает в данный момент. Словосочетание «реальные перемены» описывает Сарумана более исчерпывающе и более экономно, чем «перемены к худшему» — Старикана Гэмги.

По контрасту с этими узнаваемыми голосами голоса других участников Совета звучат архаично, откровенно и трезво. Лаже Гэндальф использует на Совете более архаическую лексику, нежели обычно, — как бы для того, чтобы показать, кто он такой на самом деле, а Элронд, как и подобает тому, кто живет на свете столь давно, обильно уснащает свою речь старомодными синтаксическими инверсиями и словами типа «верегилд» [213] , «оруженосец», «дабы» и так далее. Глубинный смысл этой речи — в презентации северной «теории мужества» (этот термин Толкин впервые ввел в лекции о «Беовульфе», прочитанной для Британской академии), которая стоит на том, что даже окончательное поражение не делает правых неправыми (206) . Элронд видел «много поражений и много бесплодных побед» и, на свой лад, успел уже потерять надежду на что–то хорошее, по крайней мере для своего «приемного народа» — эльфов — он не ждет никаких изменений к лучшему, но это не заставляет его изменить жизненную позицию или обратиться к поиску легких путей.

Однако с наибольшей четкостью «героическую» линию проводит гном Глоин — это очень ясно проявляется в его пересказе диалога между посланником Саурона и королем Данном, характернейшим «носителем» гномьего упрямства. Посланник предлагает, в обмен на информацию о хоббитах или за Кольцо, «щедрую награду и вечную дружбу». Видя, что Дайн не спешит соглашаться, посланник предупреждает его, что отказываться нежелательно:

Подобная пикировка встречается во «Властелине Колец» несколько раз, причем в основном в ней оказываются замешаны гномы. В следующей главе очень похожими мрачными пословицами обмениваются Элронд и Гимли [214] ; король Теоден с подобной же резкостью обрывает Мерри в части 5, гл. 2 [215] ; весьма характерные гномьи речи приводятся в Приложении А, в повествовании о битве при Азанулбизаре [216] . Все эти примеры объединяет особое стилистическое напряжение, возникающее благодаря контрасту между напряженным смыслом беседы и вежливым, логичным выражением бурлящих исподволь страстей. Чем нейтральнее фразы, тем напряженнее скрытый за ними смысл. Таким образом, слова посланника — «как бы вам об этом не пожалеть» — на самом деле не что иное, как грубая угроза, а «думай побыстрее» означает «у тебя нет времени на раздумья». «Красивые слова» в устах Дайна подразумевают «гнусное содержание», а туманная метафора — «Я сам распоряжаюсь своим временем» — означает отказ вести переговоры под давлением. Оба собеседника стремятся продемонстрировать холодный, полный иронии самоконтроль. Элронд рекомендует не терять мужества, Гэндальф — не оставлять надежды, а вклад гнома Дайна в тот коктейль из различных этик, который образуется на Совете в результате смешения представленных на нем жизненных позиций, можно было бы определить как, скажем, «несгибаемый скептицизм». Эта добродетель сегодня практикуется мало — ее смыли волны торгашества. В наши дни общепринятая установка — любой ценой приобрести побольше друзей и обратить на себя внимание влиятельных лиц Господствует вера в улыбку, которая призвана загасить любую агрессию. У нас больше нет даже названия для этой гномьей добродетели; признают ее, может быть, только те, кто по старинке называют питье чая словцом «бэггинс». У таких есть для нее и одобрительное словечко — bloody–mindedness (207) (в ОСА не зафиксировано). Но как бы это свойство характера ни называть, по речи Дайна видно, что в нем несомненно заключена немалая сила. Итак, стиль и лексика речи Дайна обнажают определенную этическую позицию, а этические позиции выступающих на Совете по сути совпадают, даже когда на первый взгляд различны. Из всех «Мудрых» только Саруман (208) гонится за сиюминутной выгодой, превозносит практичность, ценит Realpolitik (209) — «политический реализм».

Подобному анализу можно подвергнуть речь всех участников Совета. Рассказ Гэндальфа об Исилдуре достигает цели благодаря контрастному сочетанию древних слов и архаических окончаний (glide, fadeth, losethи т. д.) с характерным для Бильбо и Голлума словечком «сокровище», которое вдруг откуда ни возьмись выскочило и в выуженном из архивов письме Исилдура: «Сие кольцо — настоящее сокровище. Мое сокровище. Я дорожу им, хотя и стоило оно мне немало». От «реалий человеческой природы» не денешься никуда! Еще более тонко вырисована сцена, в которой Арагорн и Боромир скрещивают клинки слов и амбиций так, что летят искры. Язык Арагорна обманчиво современен, по временам даже простоват, но все равно богаче языка Боромира с его слегка деревянной высокопарностью. Свой смысл есть даже в том, что в последнем споре Арагорн оставляет последнее слово за своим оппонентом, заканчивая свою речь фразой, которая была бы вполне уместна и в современной речи: «Настанет день, когда мы сможем испытать это в бою». В то же время эти слова могли бы встретиться и в каком–нибудь древнем тексте, — стоит сравнить их, например, с воззванием воина Эльфвина из «Битвы при Мэлдоне»: n'u mceg cunnian bw'a cent s'y (210) .

«Информационная насыщенность» главы «Совет Элронда» очень велика. Чтобы коснуться всего, короткого разбора недостаточно. И примечательно, что большая часть сконцентрированной в этой главе информации сообщается нам именно через посредство стиля, через язык. И в основной своей массе читатели эту информацию воспринимают. В процессе чтения перед внутренним взором четко вырисовываются образы различных «жизненных стилей» Средьземелья, а поскольку архаические модели в тексте то и дело сталкиваются с современными, эти образы приобретают особую выпуклость. В итоге же разнообразие языковых стилей дает Толкину исчерпывающий и экономный способ драматизации этического конфликта.

Критики или обозреватели, бегло просматривающие книгу и ухватывающие только основную сюжетную линию, легко упускают из виду эту игру со стилями. Мы же теперь, возможно, окажемся в силах разгадать, в чем причина столь небывалых расхождений между поклонниками Толкина и его ненавистниками. Взятый как целое, «Властелин Колец» подобен главе «Совет Элронда». Разница только в масштабе. Нить сюжета и там и здесь непрерывна. Глава «Совет Элронда» во многом построена на разнообразии стилистических вариаций; «Властелин Колец» представляет собой обширное tableau (211) , по которому разбросаны образы мест, народов и сообществ, и каждый из этих образов на свой лад работает на целое. Правда, некоторые из персонажей (например, Бомбадил, Старуха–Ива) в действии почти не участвуют и введены в текст исключительно ради них самих. Тому, кто не готов читать эту книгу медленно — а сам Толкин полагал, что его книги лучше всего читать вслух, — она может, как это ни странно, показаться «слишком неспешной» или даже «вялой». Если смотреть только на сюжет, то придется признать, что толика правды в этом есть. Но если свести все к сюжету, ускользнет целое.

Любое из нарисованных Толкином tableauxможет выдержать самый подробный разбор. И естественнее всего было бы, наверное, начать с Гондора. Однако я предпочитаю Всадников Рохана. Они не были у Толкина первенцами, но к ним он был привязан больше всего, и в каком–то смысле они занимают в его книге центральное место. Выдумывая роханцев, Толкин снова затеял игру со своей «почвой» и своей родиной — Малым Королевством Так, Рохан — это всего лишь гондорское название Страны Всадников; сами они называют ее Марка. В настоящее время в Англии не существует графства, которое называлось бы Марка или Марк. А вот в прошлом королевство с похожим названием существовало: это англосаксонское королевство Мерсия, на территории которого находится и Бирмингем — родной город Толкина, и его alma mater — Оксфорд. Название Мерсия представляет собой латинизм, который общепринят сегодня у историков прежде всего потому, что настоящее, местное название в хрониках зафиксировано не было. Однако известно, что западные саксы называли страну своих соседей Mierce(Миэрк). Название же Миэрк, согласно закону «i–мутации», произошло от Меарк. Стало быть, согласно законам исторической фонетики, сами мерсианцы должны были называть свою страну Марк (или, если соблюдать грамматическую параллель с названием Мерсия, — Марка [217] ). Нет никаких сомнений в том, что некогда центральная Англия называлась так повсеместно. Что же касается «белой лошади на зеленом поле», которая представляет собой эмблему Роханской Марки, то эту лошадь можно увидеть собственными глазами — она находится в пятнадцати милях от рабочего кабинета Толкина, в двух милях от Кузницы Виланда, примерно на границе древней Мерсии и Уэссекса, как бы эту границу обозначая. Там, в зеленом торфе белого мелового холма, вырублена огромная белая фигура лошади [218] . Далее, все имена Всадников, а также язык, на котором они говорят, — древнеанглийские; это многими отмечалось и до меня (212) . Но эти имена были для Толкина родными и близкими еще и в более глубоком смысле.

Правда, как уже отмечалось, сам Толкин утверждал, что если Всадники и кажутся похожими на древних англичан, то исключительно из–за схожести условий, в которых жили те и другие: и Всадники, и древние англичане «представляли собой простые, примитивные народы, жившие в контакте с более древней и почтенной культурой и занимавшие земли, которые были некогда частью ее владений, — вот и все сходство». Но это заявление представляет собой некоторое насилие над истиной, если не сказать больше. Хотя одно разительное отличие древних англичан от роханцев сразу бросается в глаза: лошади. Рохирримы называют себя Эотеод (от древнеанглийского eoh — «лошадь» + th'eod — «народ»). На Общий Язык это самоназвание переводится как Всадники. Рохан в переводе с Синдарина — «лошадиная страна». Знатные Всадники носят «лошадиные» имена (Эомунд, Эомер, Эовейн), а высшее звание у них — после короля — «маршал»: это слово было заимствовано английским языком из французского, но восходит к незафиксированному германскому *marho–skalkoz,«слуга лошадей» (ср. с именем хоббичьего Хенгеста — Мархо). Рохирримы без конницы непредставимы. Англосаксы, наоборот, отличались принципиальным нежеланием использовать лошадей в военном деле. Знаменательно, что «Битва при Мэлдоне» начинается рассказом о лошадях, которых отсылают в тыл [219] . Битва при Гастингсе [220] были проиграна в основном потому, что английская тяжелая пехота с трудом могла противостоять войску нормандцев, состоявшему из лучников и конных рыцарей. Это привело к тому, что англосаксы лишились независимости.