Чтение онлайн

Возможности для подобных рассуждений неисчерпаемы, причем коренятся они в истории — истории реальной, но увиденной глазами филолога–языковеда, который не обязан слепо следовать Эдуарду Гиббону [231] . Вот почему ранее было сказано, что Всадники занимают в книге в некотором смысле центральное положение. Можно сравнивать их с англосаксами, можно с готами, — так или иначе, они слеплены из материала, который Толкин знал лучше всего. По отношению к ним Гондор — что–то вроде Рима и в то же время мифического Уэльса, того, что взрастил Короля Коля, Короля Артура и Короля Лира. На южных границах этого государства обитают воосы — древнеанглийские wosa,англосаксонские лешие (слово wosesдожило до времен «Сэра Гавэйна» и, неправильно понятое, проникло в эту поэму наряду со словом «эльфийский». Ныне оно живет только в распространенной английской фамилии Woodhouse (221) ). На севере от Рохана живут энты — ents.Это — еще одно древнеанглийское слово, которое интересовало Толкина с тех самых пор, как он впервые — в 1924 году — написал о «римских дорогах» и идентифицировал их с orthanc enta geweorc,«искусной работой энтов» из поэмы «Руины». Англосаксы верили и в энтов, и в воосов. Кто же такие были энты? Очевидно, они были исполинами, слыли великими строителями и, по–видимому, исчезли с лица земли. На основании этих намеков Толкин и создал свою сказку о вымирающей расе энтов.

Однако сейчас для нас важно отметить не только то, что Толкин создавал свои образы на основе «реконструкции» или исходя из убеждения, что поэзия по самой сути своей всегда отражает истину, сейчас нам, скорее, требуется подчеркнуть, что именно постоянные игры Толкина с кальками и головоломками придали «Властелину Колец» ту динозавроподобную жизненность, которой не передать никакому синопсису и которая обнаруживает себя в столь многих тысячах деталей, что только самый узконаправленный критический ум способен был бы не заметить ни одной из них. Не будет парадоксом, если пойти еще дальше и сказать, что в этом децентрализованном собрании разнородных элементов в любой момент может высветиться отдельное имя, слово или какой–нибудь реальный предмет из тех, что стоят за этими словами и именами. Первое роханское название, которое мы слышим, — это Восточный Эмнет, а вскоре за ним — Западный Эмнет. Эмнег — это некая реалия Средьземелья, но в то же самое время это — реальный норфолкский топоним и одновременно реконструированное слово *emnoeth,означающее «степь», «прерия» или «зеленая трава» — а именно на «зеленую траву» Всадники ссылаются как на наглядный, ощутимый признак реальности мира. Все, что писал Толкин, было основано на смешениях вроде этого — на воосах, эмнетах и эоредах, на словах типа elvish, orthancили panache.

Подобно золотой рыбке на дне тинистого пруда, в большинстве толкиновских произведений то и дело проблескивает тема родства человека и природы, имени и поименованного. Возможно, в это родство Толкин верил сильнее всего на свете, едва ли не сильнее, чем в католическое учение (хотя, конечно, он надеялся, что на «каком–то уровне эти две веры друг другу не противоречат). Именно эта вера заставила его взяться за перо. Он создал Средьземелье прежде, чем у него появился сюжет, который он мог бы туда поместить. При каждой задержке — или если иссякало «вдохновение» — он прибегал к помощи карт и пейзажа, к Бомбадилу и Засслью, Марке и энтам. Кроме того, через все его произведения красной нитью проходит неизменный и упрямый интерес к растениям и ландшафту — будь то трубочное зелье или трава ателас, корона из цветов каменоломки на голове поверженного короля в Итилиэн, посох из дерева лебетрон,обладающего свойством находиться и возвращаться к хозяину (подарок Сэму и Фродо от Фарамира), или остролист у границ Мории, обозначающий границу Остролистии, как Уффингтонская Белая Лошадь указывает на границу Марки — Мерсии. А лощины и урочища, Уэллингхоллы [232] , дуплистые деревья, заросли папоротника и куманики, куда без помех могут заползти хоббиты? Как уже говорилось, цветы симбэльминэслужат Всадникам чем–то вроде национального символа, точно как мэллорн —эльфам Галадриэли. Хоббиты почти неотделимы от Заселья, Том Бомбадил неотделим от Ивьего Вьюна в самом буквальном смысле, Фангорн — одновременно имя персонажа и название леса, и, в качестве персонажа, Фангорн убедительнее кого бы то ни было «озвучивает» идею родственности имени, именователя и поименованной вещи. «На моем языке настоящее имя всегда рассказывает историю того, кто на него откликается», — говорит Фангорн, однако непохоже, чтобы кто–либо кроме энтов способен был выучить «старо–энтийский» язык. У Бомбадила принцип идентичности имени и поименованной вещи дает именователю некую волшебную силу. Хоббиты достигают почти того же самого просто благодаря тому, что живут в гармонии с природой. В «Прологе» говорится, что хоббиты волшебством–де не занимаются, а если и возникает впечатление, что они не вовсе ему чужды, то потому, что они «тесно связаны с землей». Земля (почва), волшебство и расы нелюдей тесно сочетаются между собой, хотя и в разных пропорциях. Голоса тех, кто объясняет нам это, — а именно голос Фангорна и голос рассказчика — звучат авторитетно и даже «профессорски», особенно голос Фангорна. Они не допускают никаких возражений.

Можно даже сказать, что в некотором смысле персонажи–нелюди во «Властелине Колец» являются частью природы. Это выглядит как натяжка, однако этот смысл глубоко внедрен в текст. Впервые мы видим Фангорна глазами хоббитов Пиппина и Мерри, и он поначалу кажется им «огромным сухим стволом, на котором осталось всего две ветви»: Немногим позже Гэндальф, рассказывая о схватке с Балрогом, спрашивает себя: как должен был выглядеть их поединок со стороны? Наверное, отвечает он сам себе, посторонний наблюдатель услышал бы только грохот грома и увидел бы вспышки молний: «Найдись свидетель, он подумал бы, что в горах бушует буря, — вот и все». Что же касается эльфов, Элронда, Гэндальфа, — какими предстали бы они глазам смертного, простого прохожего? Ближе к концу книги Толкин отвечает на этот вопрос так: «Наверное, ему показалось бы, что на холме, затерянном среди всеми покинутых земель, маячат серые каменные статуи, оставшиеся здесь как память о давно забытом прошлом и неизвестно что обозначающие». В конце концов эльфы исчезают среди камней и теней.

«Исчезают среди камней» или «превращаются в камни»? Во «Властелине Колец» часто говорится о будущей судьбе эльфов, но никогда с полной определенностью. Некоторые из них хотят покинуть Средьземелье, другие — остаться. По словам Галадриэли, те, что останутся, «умалятся»: «Нам придется уйти на Запад — или превратиться в простой, невеликий народец, скрыться в пещеры и лощины, понемногу обо всем забыть — и быть забытыми». Слово «умалиться» можно понять чисто демографически: эльфов–де станет меньше. Но можно понять это слово и буквально, особенно если заглянуть в будущее, в мир крошечных шекспировских эльфов. Не исключено и «нравственное умаление» — вспоминаются холодные, жестокие, бездушные эльфы шотландских и датских легенд. Возможно, для эльфов, которые остаются, и правда самая лучшая участь — превратиться в деталь пейзажа. Одна местная английская легенда рассказывает именно о таком превращении. Она связана с известными Роллрайтскими Камнями, которые находятся на севере Оксфордшира и мельком упоминаются в «Фермере Джайлсе из Хэма». Легенда рассказывает [233] , что это — не камни, а старый король и его рыцари. Королевский отряд повстречал на своем пути старую ведьму, которая подбила короля на пари — он должен был сойти на семь шагов вниз по склону холма и окинуть взглядом равнину внизу. Но король не смог этого сделать — ему помешал курган, насыпанный на склоне холма, и сбылось ведьмино заклятие:

Таинственные камни стоят на этом месте и посейчас. Согласно традиции, их невозможно пересчитать. Жестоко желать кому–либо, чтобы он обратился в камень, но такое превращение все–таки обеспечивает хоть какое–то существование, какое–то единство с землей, откуда ты родом. Трудно понять «этих эльфов», говорит Сэм об эльфах и Лотлориэне: «Они с этим местом срослись… <…> То ли здешний лес тому виной, то ли… это они его таким сделали — сразу и не скажешь». А наблюдения Сэма подчас довольно глубоки, хотя его образованность и заставляет желать лучшего. То, что он говорит далее, нетрудно отнести не только к Лотлориэну, но и ко всему «Властелину Колец»: «Можно подумать, что здесь ничего не происходит, да так оно, в сущности, и есть. И никто не хочет, чтобы что–нибудь происходило. Если это по волшебству, то волшебство это так запрятано, что не докопаешься, если вы меня понимаете». Фродо соглашается, но, как и во многих других случаях, дополняет: «Но оно везде и во всем».

Лотлориэн завоевал немало сердец. Благодаря ему даже критики, настроенные наиболее цензорски, признали за Толкином способность заключать действие в привлекательные рамки. «Надо признать, что пейзажи в книге просто замечательные», — заявляет один доброжелательный обозреватель газеты Bath and West Evening Ghronicle(7 декабря 1974 г.). Однако по шкале ценностей, принятой у критиков, хороший пейзаж не является одним из главнейших достоинств произведения. Многие из опубликованных критических заметок о «Властелине Колец» хвалят толкиновские пейзажи как бы давая автору небольшую поблажку перед тем, как обрушиться на то, что кажется критику гораздо более серьезными недостатками, пятнающими самую сердцевину толкиновской «притчи» — то есть подрывающими фундамент, на котором держится «Властелин Колец». Часто утверждается, что характеры персонажей обрисованы в толкиновской книге слишком плоско, что автор уделяет недостаточно внимания сексуальной стороне жизни, что добро и зло во «Властелине Колец» совершенно напрасно изображены как абсолютные понятия, что у автора нет должного понятия о том, что такое индивидуальный внутренний конфликт, что в «основном сюжете» присутствует некоторая непоследовательность, которая мешает прочтению романа как «связной аллегории, которая несла бы в себе ясное сообщение, адресованное современному читателю». Но главное, по ощущению критиков, — это то, что «Властелин Колец» якобы «не отражает фундаментальных основ реальности», не содержит «взрослого опыта познания мира», не передает «эмоциональной истины о природе человечества». Выражая самую суть общей суммы критических отзывов, профессор М. Роберте заявляет: «Понимание реальности, из которого исходит «Властелин Колец», отнюдь не является бесспорным. За этой книгой не стоит единого руководящего авторского мировоззрения, которое являлось бы в то же время ее raison d'^etre».То есть, иными словами, архаизм формы у Толкина идет бок о бок с попыткой дезертировать из реальности, умышленно повернуться спиной к настоящей жизни и современному опыту [234] .

Сегодня уже очевидно, что некоторые из подобных заявлений совершенно неприемлемы. Когда человек начинает взывать к «истине», «опыту» и «реальности», тем более — к каким–то непонятным «фундаментальным основам реальности», он весьма недвусмысленно дает понять, что кому–кому, а ему хорошо известно, что именнокроется за этими понятиями, и никаких возражений он не потерпит, а будет в любом случае стоять на своем Возможно, в основе конфронтации «Властелина Колец» и критиков действительно лежит некоторое базовое расхождение во взгляде на природу вселенной, и это расхождение проявляется в форме сильной и инстинктивной взаимной антипатии. Лекарства от нее не существует. Но нет и ничего невозможного в том, чтобы разобраться, откуда она берется, и оправдать толкиновскую концепцию реальности, которую, как на нее ни посмотри, все–таки нельзя назвать ни «эскапистской», ни бездумно–примитивной. И удобнее всего будет начать с разговора об основном источнике действия — о Кольце (я пишу здесь это слово с большой буквы, чтобы показать, сколь важное место отведено ему во «Властелине Колец» по сравнению с той относительно маловажной ролью «толчка к дальнейшему развитию событий», какую оно играло в «Хоббите» в качестве «уравнивателя»).

Самое очевидное — то, что образ Кольца этот по самой сути своей имеет ярко выраженный анахронический, а конкретнее — современный характер. В жизненно важной для понимания всего остального главе «Тень былого» Гэндальф рассказывает о Кольце довольно много, но все сведения, которые он сообщает, группируются вокруг трех основных тезисов: 1) Кольцо обладает огромной силой независимо от того, в чьих руках оно находится — в руках друзей или врагов; 2) оно опасно и в конечном счете играет роковую роль в судьбе всех своих владельцев, так что в некотором смысле «истинного хозяина» у Кольца не существует; 3) Кольцо нельзя просто отложить в сторонку и так оставить. Оно должно быть уничтожено, а уничтожить его можно только там, где оно было выковано — в огне Ородруина, Горы Судьбы. «Существует только один способ уничтожить его», — говорит Гэндальф хоббиту Фродо, и для повествования крайне важно, чтобы его слова были приняты на веру. Кольцо нельзяхранить, оно имеет власть надо всеми,оно должнобыть уничтожено. Эти разъяснения, растянутые на добрых двадцать страниц, функционируют как часть повествования, но если представить их в сжатом виде, только совсем уж неосведомленный читатель не вспомнит изречения: «Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». Можно сказать, что эта максима лежит в основе всего «Властелина Колец». Впервые она со всей отчетливостью высвечивается в рассказе Гэндальфа о Кольценосителях, о том, как они со временем «выцветают», независимо от того, какой «силой» обладали изначально и каковы были их «добрые намерения». Позже пафос усиливается яростным отказом Гэндальфа взять Кольцо себе:

В нашем веке, который видел немало воцарившихся над фермами свиней, отказ волшебника взять Кольцо звучит особенно впечатляюще, однако до сих пор еще ни один критик не обратил внимания на этот крайне важный авторский ход

Но позвольте, представление о том, что власть развращает, является исключительным достоянием современности! Впервые выразил его в 1887 году лорд Эктон [235] , в письме, которое Толкину, возможно, было небезынтересно прочитать, поскольку оно носит ярко выраженный антипапистский характер [236] . Еще сотней лет раньше нечто похожее произнес Уильям Питт [237] : «Безграничная власть способна развратить того, кто ею обладает». Но до Питта подобных идей никто не высказывал. Более того, человек прежнего времени счел бы их извращенными. Если приводить точную цитату, слова лорда Эктона звучат так: «Власть имеет тенденцию развращать, а абсолютная власть развращает абсолютно. Великие люди — почти всегда плохие люди…» С последними словами не смог бы, скорее всего, согласиться ни один средневековый хронист, поэт или агиограф. Правда, у англосаксов существовала поговорка, внешне немного похожая на высказывание лорда Эктона. Но смысл у нее совсем другой. Она звучит так: Man deth sw'a h'e byth thonne h'e m'ot sw'a h'e wile:«Дай человеку власть — и он покажет, каков он на самом деле» [238] . Эта поговорка, конечно, отзывается о действии власти на человека довольно цинично. Но смысл ее не в том, что власть развращает, а в том, что власть выявляет недостатки. Догадки о том, что самый хороший человек может стать плохим только из–за того, что исчезнут сдерживавшие его обстоятельства, здесь еще не брезжит. Разумеется, Толкин должен был чувствовать, насколько современны его основополагающие утверждения по поводу Кольца. Остается удивляться, почему он наделил Кольцо такими качествами и как ему удалось увязать эти идеи с тем архаическим миром, в котором разворачивается сюжет книги? Правдоподобно ли звучит в Средьземелье утверждение лорда Эктона, порожденное викторианской эпохой?