Чтение онлайн

«Англосаксонская хроника» за 1055 год кисло замечает, что в битве при Херефорде [221] «англичане бежали прежде, нежели было брошено хотя бы одно копье, поскольку вынуждены были сражаться верхом на лошадях». Как же можно сравнивать культуру англосаксов и культуру Рохирримов?

Отчасти ответ в том, что Рохирримов надлежит сравнивать не с историческими англосаксами, а с англосаксами поэзии и легенды. Глава «Король Золотых Палат» представляет собой прямую кальку с «Беовульфа». Говоря о Метузельде: «Блеск [этих палат] виден издалека», Леголас переводит 311–ю строку «Беовульфа» I l'ixte и l'eoma ofer landa fela (214) . «Метузельд» — слово, напрямую заимствованное из «Беовульфа» (строка 3065). Означает оно «чертоги». Еще более важно то, что и поэма, и «Властелин Колец» придерживаются единого мнения по поводу того, как следует приветствовать королей. В «Беовульфе» героя сперва останавливает прибрежный стражник, затем привратник, и только по преодолении этих двух заград дозволяется герою приблизиться к королю данов. Как и герои «Властелина Колец», герои «Беовульфа» должны сложить свое оружие у стен дворца. Толкин в точности следует всем ступеням этого исполненного достоинства, выверенного до мелочей церемониала. В «Короле Золотых Палат» Арагорна, Леголаса и Гимли сперва подвергают проверке стражники у ворот Эдораса, затем привратник Гама у ворот Метузельда. Гама тоже настаивает на том, чтобы пришельцы сложили у входа оружие. Однако персонажи Толкина подчиняются этому требованию не так охотно, как герои «Беовульфа», которые выполнили условие стражника без возражений — в основном потому, что Беовульф был добровольцем и в любом случае собирался сражаться с Гренделем голыми руками. В «Короле Золотых Палат» между привратником и пришельцами возникает спор по поводу Гэндальфова жезла, и Гаме приходится крепко задуматься, поскольку он совершенно правильно полагает, что «посох в руках волшебника может оказаться не просто посохом». Но он разрешает свои сомнения с помощью такой максимы: «…в сомнительных случаях доблестный муж и воин должен поступать по своему разумению, а не ждать приказа… Я верю, что вы пришли с добром, верю, что вы — люди чести, и не жду от вас подвоха. Можете войти». Его слова — эхо слов прибрежного стража из «Беовульфа» (215) : «…сказал дозорный: / И сам ты знаешь, / что должно стражу- / щитоносителю /судить разумно /о слове и деле. /Я вижу ясно, /с добром вы к Скильдингу/ путь свой правите, / и вам тореную /тропу, кольчужники, / я укажу…»

Дело, однако, не в том, что Толкин снова прибегает к кальке. Он просто воспользовался случаем, чтобы выразить на современном языке нечто, разумевшееся некогда у англосаксов само собой, — а именно, что свобода не является прерогативой демократий и что в свободных обществах даже приказы должны оставлять место выбору. Гама берет на себя риск в случае с Гэндальфом; прибрежный страж пропускает Беовульфа, не спросясь начальства. Так же ведет себя и Эомер: он не только отпускает Арагорна на все четыре стороны, но и одалживает ему лошадей. Когда Арагорн возвращается, Эомер под арестом. Получает выговор за «пренебрежение долгом» и Гама. Однако у Всадников есть одна очень, если так выразиться, симпатичная черта: несмотря на то что они «люди суровые и верные своему повелителю», они относятся и к долгу, и к верности не по–рабски легко. Гама и Эомер принимают решения самостоятельно, и даже безымянный страж у ворот Эдораса преодолевает подозрения и желает Гэндальфу удачи. Как мы видим, оправдание типа «я только выполнял приказы» в Стране Всадников не сочли бы удовлетворительным. Это относится и к «Беовульфу». Мудрость древнего эпоса трансформируется Толкином в целую череду сомнений и ответов на сомнения, изречений и ритуалов.

Можно пойти дальше и добавить, что истоки образа Всадников — не столько в истории, сколько в поэзии, ибо вся их культура основана на песне.Почти первое, что видят Гэндальф и его товарищи, приближаясь к Метузельду, — растущие по обеим сторонам дороги цветы симбельминэ. Симбельминэ — маленький белый цветок; его название означает «незабудка», «вечно помни». Как и курганы, этот цветок символизирует не гаснущую в веках память о древних подвигах и героях. Всадников особенным образом волнуют поминальные песни, эпитафии, тема смерти пронизывает всю их культуру. Их страшит возможность забвения. Это прочитывается и в ритуальном перечислении королей, от Эорла Юного до Теодена, и в самоубийственных попытках Эомера и Эовейн сотворить «подвиг, достойный, чтобы его воспели» [222] , и в роханской песне, которую поет Арагорн эльфу и гному, чтобы настроить их на страну, куда они едут:

Больше всего мы узнаем об культуре роханцев из аллитеративной погребальной песни в память Теодена, сложенной бардом Глеовином, и из созданного неизвестным певцом плача по воинам, убитым на полях Пеленнора. Даже рифмованное двустишие в память королевского коня, Снежногрива, говорит очень о многом. Во всех этих звучных стихах ярко выражены свойственные роханской культуре печаль и острое ощущение непримиримости противоположностей, таких как «смерть» и «свет», «владыка» и «воин», «палаты» и «пашни». Эти противоположности глубоко укоренены в языке и культуре Всадников. Их, так сказать, визуальный коррелятив, зримое соответствие — копья, воткнутые в могильный курган близ Фангорна, у брода через Исену; а может быть, копья символизируют людей, а курган — песни о подвигах этих людей? На эту мысль наводят слова Эомера, которые тот произносит у брода через Исену: «Копья рассыпаются в прах, мечи ржавеют, но пусть этот курган вечно охраняет брод через Исену!» Люди умирают, их оружие изъедает ржавчина. Но память о них живет и хранится в симбэльминэ,в «вечно помни», в устном наследии народа.

Из этого видно, как существенно воображение Толкина превосходит воображение авторов серийных книжек в жанре «фэнтэзи». «Гордые варвары» в современной фэнтэзи идут сегодня по пенсу за десяток. Но мало кто из писателей понимает, что у варваров тоже есть чувства, что героический образ жизни заставляет людей серьезно задумываться о смерти и тратить много времени на то, чтобы сопротивляться ей теми, пусть слабыми, способами, которые предлагает им их культура. Что же касается Толкина, то он почерпнул понимание этого из древнеанглийской литературы, величайший памятник которой — не какое–нибудь эпическое сказание, а погребальная песнь из поэмы «Беовульф» [223] . Глава «Король Золотых Палат» из «Властелина Колец» звучит таким же эхом этой поэмы, как песня роханцев, процитированная Арагорном, — эхом древнеанглийской поэмы «Скиталец» [224] . Однако Толкин не удовлетворился «эхом» и не ограничился переводом древнеанглийских стихов. Он попытался реконструировать древнюю культуру в полном объеме. Вот тут–то то и станет ясно, почему роханцы так самозабвенно любят лошадей. Оказывается, чувства, которые питали к лошадям англосаксы в стихах, были куда теплее, чем в реальной жизни англосаксов и в реальной истории. Так, дружинники героя в «Беовульфе» радостно скачут прочь от озера побежденных чудовищ верхом на меарасах [225] , распевая хвалебные песни, а древнее гномическое стихотворение «Гномы I» с энтузиазмом отмечает, что, дескать, «хороший человек должен позаботиться о том, чтобы обзавестись доброй, хорошо объезженной лошадью, привычной к своему седоку, испытанной, с круглыми копытами». Выше уже приводилась цитата из того же стихотворения: «Эрл едет на выгнутой спине боевой лошади, а отряд всадников (eored)должен скакать одной группой». Только по незнанию древний англосаксонский книжник вместо 'eoredнаписал worod,что означает «отряд пеших телохранителей». Англосаксонские слова, обозначающие цвет, издавна смущают исследователей. Толкин мог знать, что эти слова использовались некогда как названия лошадиных мастей (во «Властелине Колец» лошадиное имя Хасуфэл означает «серая шкура»). Это заставляет предположить, что ранние англосаксы были так же наблюдательны по отношению к лошадям, как современные африканские племена — по отношению к коровам [226] . Может быть, то, что в историческое время возобладал пеший строй, было результатом переселения на остров? Может быть, англосаксы, прежде нем эмигрировать в Англию,были другими? Что произошло бы, поверни они не на запад, а на восток, к германским равнинам и просторам степей, расстилающихся за ними? Создавая Страну Всадников, Толкин думал о «своей» Мерсии. Кроме того, он, конечно, помнил о великой и навсегда утраченной литературе Готии (219) , о близких родственниках англов, павших добычей бедствий и забвения на равнинах России. Без сомнения, Толкину была известно темное предание, согласно которому само слово «готы» означало «лошадиный народ» [227] . Реконструкция, объединившись с «методом кальки», дала фантастический народ роханцев и никогда не существовавшую роханекую культуру, но эта фантазия очень близка к «могло–быть–да–нету». Всадники жизненны потому, что в их образе сливаются уютная, чисто хоббичья «привычность» и нечто совершенно нам незнакомое. Эомер — славный молодой человек, но в том, как он со своими людьми окружает Арагорна и его спутников, как он пытается взять их на испуг, сужая кольцо Всадников и молча приближаясь к незнакомцам, «пока конец его копья не коснулся груди Арагорна», есть что–то от свирепости дикого кочевника. Роханцы ведут себя как индейцы в кольчугах. Подобно Следопыту Фенимора Купера, Арагорн знает, что кочевники одобряют бесстрастие; поэтому он «не шелохнулся». В других случаях психика Рохирримов обнаруживает склонность к припадкам безумия — например, когда Эовейн отправляется искать смерти на поле боя, а Эомер, видя перед собой неминучую погибель, громко хохочет от радости. У враждебных роханцам дунландцев ходят слухи, будто Всадники «сжигают своих пленников живьем». Толкин отрицает это, но в характере роханцев, как он представлен автором, все же есть что–то, что придает этому домыслу некоторое правдоподобие.

Всем этим качествам Всадников опять–таки имеется зримое соответствие, визуальный коррелятив. Это — первая же отличительная черта, которой Толкин наделяет Эомера. Эомер «выше всех остальных, в шлеме с белым конским хвостом». Конский хвост на шлеме — традиционное военное украшение гуннов, татар и вообще степных народов и является в высшей степени неанглийской деталью туалета; по крайней мере, плюмаж для английских войск не традиционен (220) . И тем не менее этот конский хвост несколько раз попадает в поле нашего зрения. Мерри, глядя на поле битвы, сразу примечает «белый султан Эомерова шлема» невдалеке от стен Минас Тирита, в гуще Роханских Всадников, когда те строятся в боевой порядок. Теоден наконец пускает своего коня в атаку, противопоставив ужасу и отчаянию пение рогов и поэзию, за ним устремляются королевские рыцари с королевским знаменем — «белым конем на зеленом поле». Эомер «скакал с ним рядом; белый султан из конского хвоста развевался у него на шлеме». Существует английское слово, которое означает одновременно украшение на шлеме (как у Эомера) и характерную особенность поведенческой модели роханцев. Это слово — panache.Оно означает одновременно «плюмаж на шлеме рыцаря» и «внезапная удачная атака, порыв, сметающий любое сопротивление». Это прямой антоним к слову doggedness — «терпеливая настойчивость». Известно, что к такому приему, как внезапная атака, английские генералы относятся обычно с большой недоверчивостью. Однако слово panache,как в абстрактном, так и в конкретном значении, помогает понять Всадников и, представляя их одновременно похожими и не похожими на англичан, демонстрирует, каким образом земля, на которой живет народ, определяет его лицо. Добродушный интерес короля Теодена к курительному зелью и к хоббитам (дай им время, они, чего доброго, научили бы Теодена курить трубку!) мирно соседствует в нем с непререкаемостью решений и приступами внезапной ярости. Странное смешение, но ничего неестественного в нем нет. Такие народы, как роханский, наверняка должны были когда–то существовать на свете, — если бы мы только знали!

Роханская Марка обретает реальность за счет системы контрастов и сходств. Эта система исторически обоснована и даже обладает чем–то вроде исторической непротиворечивости. Но, как и в случаях с названиями и эльфийскими песнями, невозможно сказать, какая часть сконструированной автором стройной системы может быть воспринята неподготовленным читателем без специальных объяснений, хотя бы на уровне подсознания. Имеются, однако, свидетельства в пользу того, что «неподготовленный читатель» может воспринять довольно много. Разница между Толкином и, скажем, Робертом Э. Ховардом [228] или Э. Р. Эддисоном [229] и Джеймсом Брэнчем Кэйбеллом [230] — именно в приверженности Толкина к интенсивной и вдумчивой систематизации, о которой он никогда не говорил отдельно и которую никогда не пытался описать аналитически, но которую лелеял и применял совершенно сознательно (хотя, возможно, набрел на этот метод интуитивно). План, который кроется за набросанным Толкином tableau,проявляется и в другом наборе контрастов и сходств, которые, следует заметить, «работают» как внутри самого повествования (например, контрасты между Роханом и Гондором, Роханом и Засельем, Эомером и Гимли и т. п.), так и вне его (например, читатель волей–неволей сравнивает эти общества со своим). Очевидно, что Толкин разрабатывал эти контрасты так же целенаправленно, как и стилистические противопоставления «Совета Элронда», и с той же целью, а именно — для того, чтобы создать иллюзию полновесности изображаемых им культур.

Так, в книге есть по крайней мере три сцены, в которых жители Марки противопоставляются гондорцам. Прежде всего, это две «встречи на безлюдье» — Эомера и его подчиненных с Арагорном, Леголасом и Гимли, а впоследствии — Фарамира и его подчиненных с Фродо и Сэмом; далее, построенные по одной и той же схеме описания зданий — Метузельда и большого дворца в Минас Тирите; затем — уже не так отчетливо локализованное сопоставление впавшего в старческий маразм Теодена, его последующего исцеления и смерти — с Дэнетором, с распадом его личности, деградацией и самоубийством, при том что оба они — старики и оба потеряли сыновей. Эти контрасты характеризуют не только людей, но и их культуры. Из первых двух сцен сразу становится видно, что между положением, в котором находится Эомер, и положением, в котором находится Фарамир, много общего: обоим командирам приходится иметь дело с нарушившими границу одиночками, у обоих приказ задерживать подобных нарушителей, обоим выгоднее поступить в согласии с приказом, и оба в конце концов принимают самостоятельное решение, отпускают чужаков и предлагают им помощь. И все же разница заметнее, чем сходство.

Для начала, Эомер инстинктивно задирист. Именно инстинктивно, поскольку, когда его всадники отъезжают в сторону, он, хотя и чувствует себя свободнее, по–прежнему не слишком заботится об учтивости. Причиной тому в основном его невежество, которое проявляется почти в первой же его реплике: «Как мы могли вас не заметить? Или вы из эльфов?» Когда же он слышит в ответ, что один из чужаков действительно эльф, это крайне удивляет его, поскольку для него, как и для автора «Сэра Гавэйна», «эльф» — это просто «сверхъестественное существо как таковое». Эомер и его всадники скептически настроены по отношению к эльфийскому Золотому Лесу, к эльфам и к невеличкам, но в то же время до некоторой степени суеверны (Толкин считал сочетание скептицизма и суеверности очень распространенным): например, Сарумана Эомер называет dwimmer–crafty,то есть использует старинный эпитет «кошмарный», «иллюзорный», желая сказать этим, что все волшебники — «оборотни», как Беорн, хотя читателю известно, что это не так.

По контрасту с Эомером, Фарамир выглядит мудрее, глубже, старше; но это не его личная заслуга, это свойства культуры, которая его воспитала. Он постоянно употребляет постанглосаксонское слово courtesy(«учтивость»), которое, подобно словам «цивилизация» или «урбанизация», подразумевает некочевую, оседлую стадию культуры. «Учтивая» речь Фродо — один из признаков, по которым Фарамир распознает в нем «что–то эльфийское». Об эльфах Фарамир говорит с прямо противоположным чувством. Фарамир терпелив, и, хотя и он, и Эомер одинаково убежденно говорят о своей ненависти к любому виду лжи, надо, справедливости ради, заметить, что Фарамир позволяет себе обращаться с истиной относительно легко. Он задает меньше прямых вопросов; он скрывает от хоббитов, что до него дошла весть о смерти Боромира; а когда разговор подходит слишком близко к проклятию Исилдура и Кольцу, Фарамир позволяет Сэму уйти от этого вопроса. Кроме того, он умеет улыбаться. Гондорцы исполнены чувства собственного достоинства, благородны и даже произносят перед едой что–то вроде молитвы, но при этом не так пекутся о внешней стороне своего достоинства, как Всадники или деревянно–церемонные засельские хоббиты. Словом, Фарамир уверен в себе, и, рассказывая о Королях, Наместниках, северянах, о «горних» и «срединных» народах, он объясняет почему. И он, и Эомер считают, что Боромир был больше похож на представителя «срединных» народов, чем на истинного гондорца, но Эомер считает это достоинством, а Фарамир — недостатком. Две контрастирующие сцены с участием этих двух героев позволяют сделать весьма недвусмысленные выводы о плодах культурной эволюции.

Возможно, не будет натяжкой сказать, что характеры Теодена и Дэнетора восстанавливают равновесие между двумя культурами. Если сравнить дворцы этих двух властителей, то, безусловно, чертоги Дэнетора производят впечатление огромного культурного достижения. Но они безжизненны: «…в этом длинном торжественном зале не было ни драпировок, ни ковров, да и вообще ничего тканого или деревянного; только между колонн молчаливыми рядами высились изваяния из холодного камня». В этом описании выделяется слово web.Это слово древнеанглийское, у англосаксов вполне обычное, и означает «драпировка, гобелен» (отсюда фамилия Вебстер). Любой оказавшийся во дворце Дэнетора Всадник с ходу раскритиковал бы эти хоромы именно как безжизненные. По контрасту, в соответствующей сцене с описанием Метузельда главное смысловое ударение падает на f'ag fl'or(«пол, выложенный цветными камнями») и освещенное лучом солнца тканое изображение юноши на белом коне: «Всадник трубил в огромный рог, его светлые волосы развевались по ветру. Конь поднял голову, раздувая алые ноздри в предвкушении битвы». Общую гармонию великолепно воссозданной культуры Всадников нарушает только одно странное слово — louver(«отверстие в крыше, через которое уходит наружу дым и проникают внутрь солнечные лучи»). Это слово позднее. Оно пришло из французского языка и впервые было зарегистрировано только в 1393 году. Если в англосаксонских домах имелись такие отверстия, назывались они по–другому. Напрашивается вывод: Всадники кое–чему научились от Гондора, но не наоборот. Правда, возможно, на основе двух слов нельзя делать таких далеко идущих выводов, но, по крайней мере, совершенно очевидно, что поведение Дэнетора, и даже его уверенность в себе, которая делает его с сыном такими похожими, указывает на определенную слабость цивилизованных культур: эта слабость — в чрезмерной утонченности, в эгоизме, в отказе от «теории мужества», в расчетливости, которая на практике оказывается самоубийственной. Теодена Гэндальф исцелить может, а по отношению к Дэнетору так и хочется употребить термин «невротик» (в теперешнем его значении впервые зарегистрированный за пять лет до рождения Толкина).