Чтение онлайн

Но если игра со словами и именами и правда приоткрывает завесу над творческими методами Толкина, как нам понять, что именно он делал? Что означают все эти разнообразные отношения между персонажами и что толкало автора продолжать начатое? Был у него Великий Замысел или не было?

Контуры его главной темы просматриваются в двух (как минимум) фрагментах на древнеанглийском языке, которые Толкин без конца переписывал наново и которые включил как в «Забытую Дорогу», так и в «Записки клуба Любомудров» — под видом подлинным «посланий» из прошлого. Первый из этих отрывков действительно подлинный: он взят из реально существующего и дошедшего до наших дней древнеанглийского стихотворения «Морестранник». Правда, в обеих своих версиях Толкин его сократил. В «Забытой Дороге» эти строки приходят на ум древнеанглийскому попу по имени Эльфвин, когда тот пост перед заполнившими зал людьми:

(«Желание моего духа толкает меня в странствие через волны открытого моря, говоря мне, дабы там, за холмами воды и страной китов, искал я страну незнакомцев. Нет у меня настроения играть на арфе, не нужно мне колец в подарок, нет мне радости в женщинах, нет удовольствия в этом мире, нет дела до чего–либо иного, и только бегущие волны манят меня» (377) [461] .)

Менее подходящего момента для этой песни Эльфвин выбрать не мог. Королевские чертоги, куда он приглашен петь, переполнены охотниками–данами и закаленными в сражениях воинами, и все они в один голос заявляют, что если уж Эльфвин считает, что лучше плавать по морю, нежели получить богатые подарки, то пусть катится на все четыре стороны. Наградой за песню становится обструкция, Эльфвин превращается в «бродягу», в «лунатика». Альвин Лаудэм из «Записок клуба Любомудров» представляет собой, по–видимому, новое воплощение Эльфвина. Однажды памятным ветреным вечером 1954 года он «ловит из воздуха» семь только что процитированных строчек, с той только разницей, что строчки Лаудэма: 1) приведены в древнемерсийской, а не в обычной древнезападносаксонской транскрипции и 2) вместо строчек третьей и четвертой вставлен и другие, а именно:

(«За ужасными горами древних вод, во Внешнем Мире, ищу я страну тех, кто дружен с альфами» (379) .)

Второй несколько раз повторяющийся древнеанглийский отрывок, на «тот раз принадлежащий самому Толкину, звучит так:

(Так сказал Эльфвин дальностранствующий: «Много в западных краях неведомого людям, много чудес и странных созданий, в стране прекрасной и приятной, на родине эльфов, в благодати богов. И не знает человек, о чем он тоскует, если преклонный возраст запирает ему возвращение туда».)

На этот раз в «Забытой Дороге» (380) эти строки являются (снова во сне) Альбуэну, подростку XX века, и он пересказывает их отцу. Однако этот пересказ тоже приходится не к месту. В устах юноши, который пересказывает их старику, они звучат оскорбительно (тем более что старик–отец находится фактически при смерти), и, едва успев их произнести, Альбуэн «внезапно пожалел, что перевел их». И действительно, отец замечает, что Альбуэн мог и не пересказывать эти строки: ведь его старому отцу остается только forthsith,насильственное путешествие в Смерть, куда были посланы Бэда Достопочтенный и Ниггль (см. выше, с. 93), a eftsith — возвращение — ему заказано. Во второй раз эти строки являются уже Лаудэму из «Записок клуба Любомудров», с той только разницей, что к ним прибавляются на этот раз еще два слова: теперь AElfwine W'ipl'ast,«Эльфвин дальностранствующий» — Eadwins sunu,сын Эдвина (или Одуэна). Однако в «Записках» Альвин Лаудэм никак не может причинить боли своему отцу пересказом странного видения: егоотец не дождался Eldo — старости. В 1947 году он вышел в море на лодке под названием «Эарендел», и с тех пор его никто никогда не видел. Возможно, он подорвался на плавучей мине, но не исключено, что ему все же удалось отыскать aelbuuina card, eardgeard elfa,о которой говорят оба стихотворения, — остров, где живут «друзья эльфов», родину самих эльфов.

В этих повторяющихся отрывках тема одна и та же: где–то на Западе существует–де Земной Рай, о котором известно только избранным «друзьям эльфов», жителям Древней и Новой Англии. Знание об этой западной земле вызывает в человеке смутное желание туда попасть — langoth.Однако путь в этот Рай отрезан — для одних препятствием становится старость (как у отца в «Забытой Дороге»), для других — физическая невозможность туда добраться (в некотором роде это и есть тема помещенной в «Забытой Дороге» пространной дискуссии о механических приспособлениях у К. С. Льюиса). Истолковать эти мотивы нетрудно. Во–первых, сразу возникает неизбежное подозрение, что неудовлетворенные визионеры (Эльфвин, Альбуэн, Альвин Лаудэм) — лишь отражения самого автора. Однако следует добавить, что и отцы — тоже отражения автора: как исчезнувший отец Лаудэма, так и близкий к смерти отец Альбуэна. Повторяющаяся пара «отец–сын» во всех случаях указывает на некий диалог, происходивший внутри самого Толкина, да и весь сценарий «Записок клуба Любомудров», с прозрачными именами персонажей, и не что иное, как разговор автора с самим собой. Можно сказать, что одна половина души Толкина понуждала его стремиться за море, к видениям Рая, и пренебречь миром, а другая твердила, что все это — только пустая трата времени. А заодно угрожала ему тенью Eldo — старости, что удивительно, ведь Толкину не было еще и пятидесяти. И еще одно указание на «раздвоение личности» автора выходит на поверхность в «Забытой Дороге» — когда в Нуменоре Элендил слышит песню некоей Фириэль и его сердце невольно замирает при этих звуках. Странно, что он так реагирует на эту песню, поскольку именно так — Фириэль — звали «смертную деву», которая, в другом произведении Толкина (стихотворении, написанном в 1934 г.) (см. с. 467–468, выше, и 713–714, ниже), отверглапутешествие на Запад, заявив при этом с некоторым даже удовлетворением: «Уйти отсюда я не могу — / Ибо Землей рождена!» Неужели Фириэль все–таки передумала и приняла предложение эльфов? Правда, в таком случае она, по–видимому, не добралась до Валинора и других Истинно Бессмертных стран, а задержалась в Нуменоре. Здесь следует добавить, что Фириэль (381) — это еще и одно из имен Лутиэн, эльфийской девы, которая самаизбрала жребий смертных

Скорее всего, окончательного и полного значения всего этого вороха раздвоений, двоений, посланий, реинкарнаций разгадать не удастся никогда. Однако совершенно ясно, что главной темой для Толкина — по крайней мере, так представлялось ему самому, когда он предавался сочинению этих зацикленных на себе текстов, — была Смерть: ее боль и неизбежность, желание уклониться от нее, долг смириться со своим жребием и невозможность от него избавиться. И материал для «той темы Толкин извлекал не только из художественной литературы или из снов, но также из данных истории и археологии. Отец Лаудэма попытался убежать от смерти физически — в лодке под названием «Эарендел». Возможно, он достиг цели, но, скорее всего, это ему все–таки не удалось. Толкин неоднократно повторял, что хорошо известный обычай хоронить умерших в кораблях, распространенный некогда в Англии и Скандинавии, доказанный реальными захоронениями внутри кораблей, раскопанных археологами в Саттон–Ху и Венделе (Швеция), возможно, были мотивированы тем же побуждением — убежать от смерти. Он говорил, что этот обычай восходит к вере (или воспоминаниям о вере) в то, что на Западе есть страна, где правят боги и куда «должны перенестись окутанные тенью мертвые, захватив с собой тени всего, чем они обладали при жизни, — те мертвые, которые уже не обретут Истинного Запада в своем прежнем теле. Поэтому и в более позднее время многие хоронили своих умерших в кораблях и торжественно пускали эти корабли вплавь — прочь от западных берегов древнего мира» (382) .

Однако даже это верование кажется чуть более позитивным по сравнению с успехами нуменорцев в достижении если не бессмертия, то умения сохранять трупы неистлевшими. Для тех, кто остался по эту сторону Морей Разлуки, мир стал казаться унылой пустыней, бесплодной землей из песни Треовина (383) , той самой, о которой говорится в стихотворении о Короле Шеве из «Забытой Дороги» (правда, эта песня передана здесь не аллитеративным стихом, а прозой):

Самому Толкину «эвкатастрофы» (если использовать его собственный термин, предложенный им в ОВС) ждать не приходилось. Создается впечатление, что ощущение старости и выключенности из жизни у него со временем усиливалось (см. гл. 8, выше). При этом, по–видимому, чувства эти преследовали его смолоду — еще с двадцатилетнего возраста. Есть еще фраза, которая встречается и в «Забытой Дороге», и в «Записках клуба Любомудров» (на разных языках): westra lage wegas rehtas, wraihwas пи isti — «на Запад ведет прямой путь, но теперь он искривился». Эта мысль, хотя и не подкрепленная еще географическим обоснованием, преследовала Толкина уже начиная с 1916 года! Например, «Книга Утраченных Сказаний» начинается главой «Дом утраченной игры». В этом Доме страннику Эриолу рассказывают о еще одном зачарованном Доме, который существовал некогда в Валиноре. Человеческие дети могли попасть туда Дорогой Снов. Объясняя это, хозяйка дома, Ваирэ, говорит: «Мне сказывали, хотя истины я и не знаю, что эта дорога разделяется на множество замысловатых Тропинок и выводит к домам Людей». Тогда тропинки еще не были «искривленными» — только «замысловатыми». Но уже тогда они были опасны, ибо, согласно древней традиции, человеческие дети, единожды увидевшие страну эльфов, могли, по возвращении, сделаться «странными и дикими». Сейчас эта дорога закрыта, говорит Ваира. Однако возникает впечатление, что дети из этого дома имеют возможность пользоваться какой–то другой дорогой, чтобы отыскивать в Великих Землях (т. е. в нашем мире, в Средьземелье) одиноких детей — «наказанных или получивших нагоняй» — и утешать их (385) .

Все это решительно отдает «Питером Пэном». Толкин почти сразу же отказался от этого замысла и впоследствии невзлюбил его, но приходится признать, что Дорога Снов с 1916–го и вплоть до 1946 года оставалась одним из наиболее устойчивых элементов его мышления. Нет ничего проще, чем обозвать все это «эскапизмом», — и действительно, на поверхность толкиновской мифологии снова и снова выступает идея Великого Побега от Смерти. Однако необходимо сказать (см также ниже), что он никогда не поддавался искушению сбежать от реальности. А это было, без сомнения, немалое искушение для молодого человека, затерянного посреди великой войны, не имеющего близких родственников, потерявшего убитыми большинство друзей. Разумеется, соблазн затеряться в мечтах о мире, где все это могло бы обернуться неправдой, был для него очень силен. Отсюда возникало искушение сконструировать миф, который послужил бы контекстом для этой мечты, а затем, на научном материале, состряпать для этого мифа о возможности как можно более изощренное оправдание. Если считать, что Толкин все же поддался этому соблазну, нужно признать и то, что не меньшее место он отвел в своих произведениях потерям и самоограничению, и наделил их той же значимостью, что и утешительную мечту. Более того, у него были и другие, не только личные причины наново и наново отделывать и переделывать затеянные им сложные повести, аутентичность которых он пытался доказать с помощью таких средств, как «Забытая Дорога» или «Записки клуба Любомудров».

Похожее смешение фантазии и фактов прослеживается в попытке Толкина создать «мифологию для Англии» (ему часто приписывается это намерение и эти слова), а точнее — «мифологию Англии». В ранних писаниях Толкина есть одна в высшей степени неожиданная черта, а именно: он решительно и целенаправленно идентифицирует Англию со Страной Эльфов. Когда сформулируешь эту мысль со всей определенностью, она кажется совершенно неприемлемой, и Толкин должен был чувствовать это острее, чем кто–либо. И все же он настойчиво пытался приравнять Англию к Стране Эльфов. В незаконченной повести «Приют Забытой Игры» говорится, что Тол Эрессея — Одинокий эльфийский остров — это Англия, Кортирион — город, где живут эльфы, изгнанные из Кора, их прежней священной обители, — Варвик; Тавробел (еще один эльфийский топоним) «сделается впоследствии стаффордширской деревенькой под названием Грейт Хэйвуд» (386) . Как можно делать такие заявления, и в чем их смысл?